Самая мерзкая часть тела - Сергей Солоух

Телеграмма уж готова,

Ни одной в ней запятой,

В ней всего четыре слова,

Мама я хочу домой.

Студентом филфака он глаза не прятал. Наоборот, светился посаженными близко, лучился махонькими. И пропадал в походах, лыжных и пеших. Жил в Поднебесных Зубьях, у синих костров, где белая крупа на ветках и черный чай в алюминиевой кружке.

Милая моя, солнышко лесное,

Где, в каких краях, встретишься со мною?

Тренькал на семиструнной. Не расставался с инструментом, и потому в его большом двуспальном стеганом мешке иной раз пахло ландышами. Весенним девичьим теплом. Одна беда: даже когда все разрешали, где его петушок зерно клевал — Олег мог только гадать. Действительно в святая святых допущен был, а может быть, всего лишь между коленок или в кулачок?

В общем, слышимость была, а видимости никакой и перспективы. Лишь собственные бедра шире плеч и брюки пятьдесят четвертого размера.

Но не сломался. Принял верное решенье, и сразу, тут же, попер один верняк. Полтора года покантовался без ласки и любви в отделе спортивных передач, а потом свои же, институтские позвали, и ушел в райком.

Вот уже где бесцеремонность и горлопанство на крыльях понесли. Отцвел анапест, как экзема. И красота цельномолочная открылась вместе с уставом ВЛКСМ. Не нужно помнить рифмы и аккорды. Не то чтобы гармония, не обязательна простая связь слов в предложении. Лишь бы четко, решительно и в точку. Подняли руки, и резолюция прошла.

А дальше — демократический централизм. Инструктору положены секретари первичек, а завотделом — уже инструктора. Чем шире и краснее галстук, тем просто больше преданности, обожания, и равномернее сопенье перед коротким выстрелом в упор. Всегда в десятку и только боевыми.

Хоть каждый день естественным отбором наслаждайся. Во всем диапазоне от худосочности хрустальной до самоварной полногрудости. И столь обильно было прекрасное и сладкое разнообразие, что глазки Олега Анатольевича моргали, моргали и закрылись. Дверными стали дырочками, танковыми щелочками. Поэтому, наверно, оступился. Ошибку сделал. Промах.

Обидно. Какие горизонты открывались! Из маленького дома уже был взят в большой. На главную площадь два месяца к восьми, как штык, ходил. И вдруг старший товарищ к себе зовет и безнадежно качает партийной сединой:

— Не срослось.

Делать нечего, Олег Анатольевич! Сдал малиновый пропуск, достал из шкафа синие пединститутские корочки и вернулся на телевидение. Пошел работать по специальности. А тут без изменений. После редакционных совещаний в баню не приглашают. Пузырик белой не гарантирует успеха. Короче, все по-прежнему, хочешь хорея — нужен ямб. А где его возьмешь, когда уже совсем большой и потный, к тому же старые куплеты про "бровку и Петровку" позабыл. Попробовал тряхнуть стариной, зажечь моргала, плошками блеснуть. На Новый год даже гитарку в руки взял, но ландышами не запахло, только в сортире винегретом.

Печаль и грусть на фоне ограниченного административного ресурса. Смотреть не на что. Стучит по клавишам голубенькими пальцами. Тут плоско. Здесь квадратно. И зубы разные. Не вставлены, а всыпаны в маленький ротик. Шестопаловский частокол. А проблем… проблем, как со всей комсомольской организацией азотно-тукового завода.

— Олег, ну поговори с Печениным. От этой чугунки-"Украины" даже вышка на улице трясется. Пусть купит электрическую.

Но теперь все. В резерв, подруга фронтовая. Хорошего помаленьку. Вот, на талончик в стол заказов. Чайку попей, покушай карбоната. Весь твой. А у меня дела. Работа. Кадровый вопрос.

— Присаживайтесь, Валерия Николаевна. Чем занимаетесь? Как ваша новая передача? Готовите материал? Проблемы, трудности? — Две черных гусеницы ползали над ягодками глазок Олега Анатольевича. То выгибали спинки, то вытягивали. Сейчас вспорхнут стрекозами? Цветными бабочками обернутся? Или подохнут на блюдце рожи? — Кира Венедиктовна о вас высокого мнения.

— Да?

Форточка над головой товарища Курбатова открыта. Но вольный воздух не хочет течь в куб кабинета. Так, видимо, задумал архитектор, так понимал преемственность и неизменность. Начальство телерадиокомитета должно подванивать. Разить подмышками. Нежной подпалиной промежности. Советским сыром, сайрой, сельдереем. И стылым пеплом и московским одеколоном.

Труба!

— Да, Кира Венедиктовна в вас верит, и мы, как видите, ее заявку рассмотрев, одобрив, определенные надежды связывали с вами… Конечно… но…

И тут внезапно подвижный эпителий отвердел. Опало тесто, и только пара темных дырок по обе стороны исчезнувшего носа нарушала суровое однообразие физиономии начальника.

— Ситуация внезапно осложнилась… Да, собственно, ознакомьтесь…

И белая капустница, прямоугольный лист бумаги вылетел из папки. На свет явился. Затрепетал и ткнулся Лере в руки. Не напрасно куколки мохнатые хвостами били над переносицей исполняющего обязанности.

— Это копия, — любезно сообщил Олег Анатольевич. Предупредил. Предостерег. Напомнил о пере и топоре.

"моральный облик означенной ведущей… какой пример извлечь для молодежи… еще восьмого класса ученицей будучи… и по наклонной плоскости катясь… в угаре ежедневного разврата… теряя облик человеческий… дух разложения и тлена… без сожаленья указать не дверь."

Вот как! Опять взошли озимые! Подснежники пробились. Какое поле урожайное. Всю жизнь хоть ведрами таскай, хоть ложками греби. Но есть и новости, мичуринцы не дремлют. Побеги свежие, кудрявые листочки. "в нетрезвом виде… во хмелю… в вине и водке утопив последние остатки совести и чести…"

Что ж, трудимся. Кирпичик к кирпичу кладем.

— Некрасивая история… Очень некрасивая. — Мягкие пальцы сального мужчины сошлись над столом, склеились, и получилась крыша. Домик для енотика.

— Что, заявление писать? — Темная прядь волос упала на гладкий леркин лоб. Но тут же легким и неподражаемым движением была отброшена за ухо.

— Ну, нет… зачем же… так сразу… — Волна прошла по блюдцу с серой кашей, по круглой репе товарища Курбатова. Носишко всплыл. Отпочковались щеки, и губы вылезли. Проклюнулись мокрой улыбкой.

— Зачем рубить с плеча? Я думаю… мне кажется… вы сумеете, конечно, доказать… то есть найдете способ опровергнуть эти…

Тут бывший идеолог замялся. Он очень много знал синонимов для словосочетанья "гнусное вранье". Хотел получше выбрать, со смыслом, со значеньем. Знак даже, может быть, хотел подать.

— Эээ… сведения… ммм… факты, скажем так… Вы девушка красивая, неглупая… я думаю, совсем уж безысходных положений не бывает… Да… И если что… — Ветчинный кружок солнца закатился за маленькую тучку, и вдруг открылись глазки Олега Анатольевича, два желтых леденца. — И если что… звоните прямо мне домой… вот телефончик… очень простой… легко запомнить, но я вам записал… звоните, подумаем… прикинем вместе варианты… найдем…

И не окончил фразы. Вдруг понял, что уловила. Мысль ухватила. Просекла. Ну, и прекрасненько. Улыбка осталась на лице, а брови вытянулись в ниточку. Все электричество ушло на освещение зубов.

Урод! Козел! Дерьмо!

Исчезнуть, скрыться, улететь, уехать.

Так думала Валера Додд. Сидела перед пыльными бумагами, смотрела на давно остывший кофе. Человечек из скрепок и пластилина висел над столом Киры на лапке настольной лампы, тихонечко позвякивал. Привет из детства.

Конечно! Пока передают салюты из пионерской синевы, где даже скот Олег Курбатов всего лишь сдобный колобок, пузан с короткой челкой, надо валить. Пока какой-то странный свет влечет, необъяснимым смыслом наполняет день, мешает влиться в стройные ряды, залить шары и оторваться, надо линять. Пока еще имеешь право всей Лерой навалиться, прижать к подушке, ладони запустить в мальчишеские лохмы и прямо в ухо прошептать:

— Давай поженимся, давай, мой милый!

Надо им пользоваться! Надо…

В черном шнуре бежит желтое электричество и пытается с разгона свалить зеленую пластмассу аппарата со стола.

— Валера, вы не забыли, сегодня вечером клуб Горного устраивает показательную дискотеку?

— Да-да, я помню, Кира Венедиктовна. А у вас что-то случилось дома? Вы сегодня будете?

— Нет, Валера, нет. Андрюшу все-таки снова кладут в больницу на обследование, так что сегодня там без меня управляйтесь, а вечером давайте встретимся на остановке.

— Хорошо.

— Начало в девятнадцать тридцать?

— Отлично, значит, ровно в семь у Искитимского моста.

Отбой.

Похоже, Кира пока не в курсе. Не окунулась в щи, не знает новостей. А может быть, у этой миски только пара ложек? Семейный ужин на двоих, без провожатых и свидетелей? Конечно!

Валера встает, к окну подходит и решает, что в Томске купит и обязательно пришлет уроду, товарищу Курбатову, открытку из кулинарной серии "Холодный поросенок с хреном".