Коты-колдуны - Кирилл Баранов

Дальше пришлось ехать кругом, потому что на краю дороги стояли дети и плевали в кувшин на заборе. Они вздыхали, смотрели косо вниз, как люди, повидавшие жизнь, но не увидевшие в ней ничего интересного, и плевались как-то нехотя, как будто на работу пришли.

А рядом на пеньке сидел парень неумного вида и пел:

– Коли мне судьба гатовит, – выл он хуже собаки, –

В путь-дарогу ухадить,

Пацылуй миня, падружка.

Носам незачем крутить!

Голос у него был как у лягушки, и звуки он тащил друг за другом так, как тащат связанного человека по камням. Если бы все песни были такими, то лучше бы их не было вовсе!

– Да, – протянула задумчиво Уруська, – совсем…

Пузырь выгнул шею и показал в небо.

– Гляди, – сказал он.

Над деревней наматывала одинаковые круги цветастая птица. Она летала вверх-вниз по кругу, вся яркая, пестрая. И там, где проносилась птица, в небо сыпались ее перья – тысячи сияющих самоцветов. Они медленно кружили и, падая, рисовали над домами удивительные узоры. Если бы птица была обычной, а не волшебной, она облысела бы за половину минуты…

– Это не серая птица, – заметила Уруська. – Эта та, одуревшая, а ты рассказывал, что нас всех дурманит из-за того, что близко зануда.

– Вопрос в том, – хмуро произнес Пузырь, – какая между ними разница. И есть ли она.

– Как?! – Уруська заморгала, посмотрела на птицу, потом на Пузыря, потом опять на птицу.

Та моталась колесом с одинаковой скоростью, и колесо у нее выходило всегда одинакового размера. Двигалась волшебная птица в таком исступлении, что, если бы не сыплющиеся всюду цветные перья, ее можно было бы назвать той еще занудой.

– С ней-то что такое? – спросила Уруська. – Нашла веселье…

– Попробуй придумать себе тысячу развлечений, когда тебя распирает во все стороны от желания дурачиться – тогда поймешь, что с ней такое, – сказал Пузырь. – Веселье тоже бывает мукой.

Накрутившись вдоволь, птица остановилась и закачалась на месте, задрожала судорожно, словно бы сдерживала в себе что-то из последних сил. Ее все куда-то тащило, но она не сразу смогла понять куда, поэтому рванулась было лететь в одну сторону, потом в другую. Наконец, собравшись с мыслями, она нервно, неправильными кругами, спустилась на забор двора неподалеку от фургона. Забор этот был сделан из тонких жердей, среди которых вились цветущие ветви смородины. Птица попрыгала на одной жерди, перескочила на другую, вертясь беспрестанно, потом, взмахнув крыльями, перелетела на третью. Но тут ее напрочь скрючило. Птица забилась в припадке и вдруг стала клювом ломать следующую жердь…

Забор вообще был аккуратный и образцовый. Каждая жердь в нем – ровная, все стоят впритык одинаковые, как близнецы, ни у одной ничего не торчит, ни одну не кривит и не косит никуда.

Птица взбесилась. Она наделал в жерди трещин, но, не сумев разломать, скривила ее и перелезла на другую. Отсюда она проделала тоже самое с соседней жердью, отчего прежде безупречный забор приобрел весьма гнетущий вид. Птице же этого «весьма» было мало. Она полезла к следующей жерди и с такой злостью стала ее дергать, что отломала вконец. Птица выпрямилась, замахала крыльями на месте и быстро оглянулась. Глаза у нее – искрящиеся, придурковатые.

Из фургона вылезла Уруська, а потом, неотрывно разглядывая птицу, спустилась на землю. Та как раз заприметила себе новую жертву. На соседнем заборе сушились три полотенца – все белые, все с одинаковыми растительными узорами и все одинаковой расцветки. Птица подлетела к ним, сбросила одно полотенце на траву, другое искомкала и искусала.

Птица снова оглянулась. Ее трясло, как в горячке, даже горящие глаза ее было не рассмотреть, потому что голова болталась так, будто ее, голову эту, мутузили кулаками туда-сюда.

Разодрав полотенца, птица кинулась громить выложенную камнями дорожку во дворе соседнего дома. Она раскидала камни по сторонам и вернулась на забор, поглядела вокруг голодным хищником.

– Ай-яй, – неожиданно произнесла Уруська, – а вон, смотри, мотыги как ровнехонько стоят, смотреть невозможно, ай-яй-а!

Птица тут же набросилась на приставленные у стены сарая мотыги и повалила две на землю. Отлетев на мгновение, он решила, что не закончила, вернулась, схватила третью мотыгу в лапы и оттащила ее на соседский огород.

– Ай-яй, – Уруська покачала головой, – ай-яй-а! А тут, гляди, какие цветы резные вокруг окна, все один к одному одинаковые, чистенькие. Ай-яй-а!

– Не подсказывай ей, – рассердился Трофим.

– Не мявкай.

Птица заметила красивые резные узоры на доме, рванула к ним, вонзилась клювом и стала долбить, ковырять, откалывать куски, пока не изуродовала половину стены. Но не успела она еще закончить свое вредительство, а Уруська снова подала голос:

– Ай-яй-а! Какие у мужика волосы, видно с миской резали! Ровные в ряд, ни один другого не длиньше! Как отпиленные! Ай-яй-а!

Плюясь кусками дерева, птица налетела на мужика. Он замахал руками, побежал, петляя, но все равно минуту спустя вернулся весь в проплешинах и клочках шевелюры на плечах.

А озверевшая птица уже выискивала себе новую жертву.

И вновь ей на помощь пришла не жалевшая себя Уруська.

– Ай-яй-а! – воскликнула она с притворным удивлением. – А что это платье у меня такое – с одной стороны узоры, с другой стороны точно такие же узоры… Как скучно! Ай-яй-а!

Птица, вытаращив глаза, вывалив язык, ринулась к девушке, целясь на подол ее скучного платья. Коты в панике полетели кто куда. А Уруська играючи отступила, пригнулась и ловко поймала птицу за шею!

– Ага! – воскликнула Уруська. – Попалась, засранка!

Птица рассвирепела, задергалась, силясь вырваться из хватки. Она так разъярилась, что закружилась вокруг собственной головы, зажатой между Уруськиных пальцев, как будто в шее у нее не было ни косточки.

– Куда мне ее кидать? – закричала Уруська на застывших в ошеломлении котов. – Тащите что-нибудь, – птица попыталась укусить, и Уруська чуть не отдернула руку. – Ай, смотри мне, скручу – клюв тебе же в попу засуну!

Пока Лишайный со Сраськой скакали по фургону от стенки к стенке, Трофим слез на землю и приволок стоявшую у забора кадку.

– Нет, надо что-то больше, – сказал очнувшийся наконец Пузырь. – Давайте за мной!

Коты все разом слетели с фургона и помчались в раскрытые двери ближайшей избы. Там тотчас зазвенело, загремело, кто-то зашипел и взвизгнул, на крыльцо выкатился подсвечник.

Уруська тем временем поймала беснующуюся птицу второй рукой за лапы и, захлебываясь от хохота, растянула злодейку в руках. Птица вытянулась, как кусок теста.

– Будешь хулиганить – сварим из тебя суп, – предупредила веселая Уруська.

Из дверей вылетел задом наперед Лишайный, подпрыгнул и побежал обратно в избу, а минуту