Тяжелое падение (ЛП) - Ней Сара

— И что?

— И, если она услышит хотя бы писк, тебе придётся придумывать оправдание, почему ты сбегаешь из комнаты тайком.

— Это ты будешь сбегать.

Могу ли я напомнить ей:

— Это моя комната.

— Хорошо. Я пойду в другую комнату, когда она уснёт. — Несколько мгновений девушка молчит. — Или ты можешь спать в ванной.

— Ты меня видела? Я не помещаюсь в обычной ванне, с тех пор как у меня опустились яйца.

Холлис уставилась на меня.

— Я даже не знаю, что это значит.

— Половое созревание. Это означает половое созревание.

— Мог бы просто сказать «с тех пор как был ребёнком».

Да, но где в этом веселье?

Я подхожу к комоду в дальнем конце комнаты и открываю верхний ящик.

Пусто.

Открываю второй и с облегчением обнаруживаю несколько старых футболок, часть из старшей школы и ещё несколько из колледжа. Вытаскиваю одну из них и протягиваю ей.

— Это должно подойти вместо пижамы.

— Для меня или для тебя?

— Тебе. Я буду спать в боксёрах.

Её взгляд опускается к моей талии, лицо приобретает приятный розовый оттенок, губы сжимаются. Холлис прикусывает язык, и мне интересно, что она хотела сказать, но не решилась.

Я роюсь в ящике и нахожу пару баскетбольных шорт.

— Хочешь и их?

Она берёт шорты из моих рук.

— Спасибо. Пойду переоденусь в ванной.

Пока Холлис наслаждается своим уединением, я раздеваюсь до трусов-боксёров, складываю одежду и кладу её на стул в углу и решаю, что мне всё-таки стоит надеть футболку. Это уравняет шансы, и она не будет пугаться моего стального пресса и твёрдых грудных мышц.

Почему она так долго тянет?

— Что ты там делаешь? Ты что, упала в унитаз?

Приглушённый голос доносится до меня через дверь.

— Я не выйду. Я выгляжу глупо.

Глупо? Не может быть.

— Выходи. Какая разница, как ты выглядишь? Мы ведь собираемся спать.

Я слышу разочарованное «уф», за которым следует тишина, а затем звук отпираемого замка.

Затем. Холлис стоит в дверном проёме, обрамлённая деревянной конструкцией, позади неё льётся свет, и она словно сияет, как чёртов ангел. Может, одежда и плохо сидит, но сама Холлис великолепна, и я не могу перестать смотреть на неё.

Она скрещивает руки, надув губы.

— Это нелепо. Эта футболка на сорок размеров больше.

Похоже, кто-то склонен к преувеличению, и это не я.

— Ты выглядишь чертовски очаровательно.

На самом деле она похожа на ребёнка, играющего в переодевание: огромная рубашка свисает с её стройной фигуры, тёмно-синие спортивные шорты спускаются ниже колен.

— Я чувствую себя глупо.

— Не стоит. Я даже не увижу, как отвратительно ты выглядишь, когда мы выключим свет.

— Ну, спасибо. — Холлис скользит взглядом по моему телу, задерживаясь на бицепсах. — Мы не будем выключать свет. Мы собираемся переждать твою маму, как взрослые люди.

Прежде чем я успеваю отчитать её за то, что она раздевает меня глазами, раздаётся стук в дверь. Мы с Холлис виновато отступаем друг от друга, будто делаем что-то не так и нас вот-вот застукают за тем, что делать не положено.

— Тук-тук, это мама! Всё прилично?

Прилично? Господи, мам, ну хоть раз ты могла бы просто не смущать меня?

Мама приоткрывает дверь гостевой комнаты на несколько сантиметров, заглядывает внутрь, обнаруживает, что мы одеты, и заходит.

— Я просто пришла пожелать вам спокойной ночи и узнать, нужно ли вам что-нибудь, прежде чем выключу свет.

Мама направляется к кровати, аккуратно откидывает одеяло, ровно настолько, чтобы мы могли забраться под него, разглаживает складки. Взбивает каждую из четырёх подушек, пока мы с Холлис стоим и безучастно наблюдаем. Бесполезные и озадаченные.

— Вот так. Всё готово. — Она выжидающе смотрит на нас. Сначала на Холлис, потом на меня. Я стою на месте, как тупой придурок, не зная, что с собой делать, моя мать нависает надо мной, как будто я не могу лечь спать сам. — Не стесняйтесь, залезайте, — призывает она. — Мы с папой говорили об этом и решили, что не против, чтобы вы спали дальше по коридору — просто притворитесь, что нас там нет.

Притвориться, что их там нет? Вряд ли. Не то чтобы мы собирались делать что-то такое, что они могли бы подслушать, потому что Холлис меня терпеть не может и не подпустит даже на миллиметр к своему телу. Суровые факты.

Если бы я не знал лучше, то подумал бы, что мама играет в сватовство. Неужели Холлис была права, сказав, что мама подозревает, что мы не настоящая пара?

— Эм... спасибо, что разрешили остаться, миссис Уоллес. Это так мило с вашей стороны, учитывая, что Трейсу не следовало садиться за руль. — Холлис всё ещё выглядит неоспоримо смешно в этой футболке и шортах.

Я хихикаю.

Она слышит меня и бросает смертоносный взгляд.

— Лучше бы ты смеялся только потому, что пьян.

В её взгляде появляется дразнящий блеск, а в словах — язвительность. Она прекрасно знает, что от пары банок пива я не опьянею и что нас специально держит здесь в плену моя мать-сваха.

Если бы взгляды могли убивать...

Я наблюдаю, как Холлис Уэстбрук забирается в слишком маленькую кровать в слишком большой пижаме и прижимается всем телом к дальнему краю, прежде чем забраться туда самому.

Ложусь на спину, мама уже стоит рядом с дверью и смотрит на нас с таким довольным видом, какой бывает только у матерей, успешно манипулирующих своими взрослыми детьми.

— Спокойной ночи, детки. — Она исчезает. Потом снова появляется. — О, может, мне сделать на завтрак яичницу с беконом?

— Нет, мам, мы уедем очень рано.

Она кивает головой и щёлкает языком.

— Значит, только яйца.

Я стону.

— Я не буду ложиться ещё несколько часов, если вам что-нибудь понадобится. Папа уже уснул, но я смотрю дома на продажу и не могу остановиться. — Она хихикает. — Ты знаешь, сколько земли можно купить в Теннесси? Мы могли бы стать земельными баронами!

— Вы с папой переезжаете в Теннесси?

— Нет, милый, мне просто нравится смотреть на дома. Это не преступление.

Холлис тихонько смеётся.

— Спокойной ночи, миссис Уоллес.

И с этими словами мама выходит из спальни, выключая свет, и в тёмной комнате становится очень тихо.

— Что ж. Она точно знает, как тебя обставить.

— Ты тоже здесь застряла, или это ускользнуло от твоего внимания? — Затем, чтобы посыпать рану солью: — Как продвигается твой план? Ну, знаешь, тот, чтобы не выключать свет, пока один из нас не сможет улизнуть?

— Заткнись.

— Ты знаешь, что я прав. Тебе не выиграть у моей матери. — Зеваю, чтобы дать ей понять, насколько я прав и как мне скучно.

— Неважно.

— Скажи: «Трейс, ты был прав».

Она усмехается, поправляя подушку под головой.

— Не скажу.

— Но я был прав. Так что просто скажи это.

Молчание.

— Ну же, скажи это, — шепчу я в темноте, вероятность того, что моя мать задерживается в коридоре, довольно высока. Она всегда была как патрулирующий тюремный надзиратель, чтобы держать нас, подростков, в узде и не дать нам ускользнуть через окно.

К моей ноге прикасается холодная ступня, настолько ледяная, что может заморозить айсберг. Или уменьшить член на три размера.

— Господи! — шиплю я. — Предупреждать надо человека, прежде чем делать это! Какого чёрта ты такая холодная? Чёрт!

Тело Холлис начинает сотрясаться от приглушённого смеха.

— Боже правый, ты можешь быть ещё более драматичным? — Её нога снова касается моей, и я чуть не подскакиваю на матрасе.

— Прекрати!

— Ш-ш-ш, потише. Ты такой громкий.

Я громкий, а она несносная, так что...

— Тогда перестань трогать меня своими ледяными ногами.

— Скажи «пожалуйста».

— Прекрати.

— Скажи «пожалуйста», Трейс.

Она так раздражает.

— Пожалуйста, Трейс.

Холлис переворачивается на бок и оказывается лицом ко мне.

— Почему ты такой незрелый?

— Почему ты не замужем?