Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

В Киеве, куда он переехал и жил у дяди, он служил помощником столоначальника по рекрутскому столу. В двадцать лет знал делопроизводство, справки, отношения, отчёты, законы, уложения. И большее знал: как наживаются на поставках провианта в армию, знал и иные плутни и дела, среди которых было и «известное… дело о подделке мощей из бараньих костей»[126].

С Киевом и службой расстался – перешёл в коммерческую компанию другого своего дяди, англичанина Шротта, которая во времена вдруг начавшейся всеобщей предприимчивости занималась всем подряд: пилила доски, делала паркет, переселяла крестьян из центральной России на Волгу. Видел он этих крестьян, изъеденных вшами, они с криком, с плачем обступали его, тянули к нему своих завшивленных детей и просили одного: баню. Отпустил их в баню, они ушли от него, были пойманы и пороты. Разъездным коммивояжёром ездил по России по тысяче вёрст туда и сюда и, одержимый тем, чем и все – замышлял обогатиться при случае. Подвернулись подводы с мукой, взялся их продавать – прогорел. И дядина компания прогорела, закрылась. Вернулся на службу.

Всё попробовал, ничего не вышло. В гимназии не доучился, со службы ушёл, коммерсантом не стал, разбогатеть не сумел, семью не создал, с женой разругался и сдал её в сумасшедший дом. Теперь скелетом в шкафу она маячила за ним всю жизнь – «дикая жена». И что теперь? Куда теперь ему, владельцу целой коллекции разбитых корыт и несложившейся жизни?

Толстой в 19 лет начал вести дневник – начало писательства. Тургенев в 16 лет написал поэму и уже мыслил себя литератором. Писемский, которому Лесков говорил «вы», а тот ему «ты», в 27 лет был журналистом. А Лесков в тридцать не начинал и, самое главное, не думал начинать. Писателем он быть не собирался и много раз потом вспоминал, что его в это дело «вовлекли», «втащили». Уговаривали: столько видел! столько знаешь! какие интересные письма пишешь! пиши.

Начал писать в газеты, но скрывал себя за псевдонимами. Стебницкий только один из них. Насколько невысоко ценил себя, показывают эти псевдонимы: Кто-то, Н, Член общества, Любитель часов. В № 86 «Петербургской газеты» он подписал заметку «Автор заметки в № 82» – «мелкая газетная сошка» (его слова), пронумерованная, недостойная имени. Так начиналось в его жизни то, что сам назвал потом «решительное закабаление в литературу»[127].

Тяжёлая кабала – писать за деньги. «Достаётся этот грош кровью и нервами, а оплачивается как мочала»[128]. Вокруг одни мучители. Прежде всего публика – она его как доносчика презирала. Издатели обманывали, редакторы издевались, большие куски выбрасывая из его текстов, так что они появлялись на публике инвалидами, Достоевский, будучи редактором, денег ему не заплатил, Литфонд отказал в ссуде и оскорбительно сообщил, что пришлёт сотрудника для обследования условий его жизни. Мучила первая жена, из сумасшедшего дома, куда он возил ей рыбки корюшки, мучила и вторая, тем, что была не такой, какой он хотел, чтоб она была, сын тоже мучил, тем, что и он не такой, какой надо. Он призывал сына в кабинет, чтобы тот читал ему вслух главы из Библии – «мрачной, в кожаном переплете, скучной Библии» – при ошибках в чтении распалялся гневом и драл сына за ухо. На прогулках пускал сына за четыре шага перед собой и сзади командовал, как идти, с какой ноги начинать, как держать спину и лицо. Так сын у него и гулял под конвоем. Однажды за замечание от учителя, принесённое из гимназии, безжалостно выпорол сына прутьями из дворницкой метлы.

Родные и вправду оказались врагами, вернее, он сделал их врагами – с братьями, с жёнами, с сестрой, с сыном ругался страшно. Но семья – это мука внешняя, от которой можно спрятаться в кабинет с Мадонной Боровиковского и купленными у антикваров образами на стенах, куда никто не смеет войти, когда он работает (и голос в квартире повысить никто не смеет, все ходят в испуге, тихо), а была ещё мука внутренняя, от которой не спрячешься никуда, мука сознания. Мучительным ужасом вошла в его сознание смерть первенца, сына, он умирал на постоялом дворе, у мутного, «никогда не мытого и засиженного мухами окна», и всё просил «аплок», то есть яблок. Страшно было смотреть на первую жену в сумасшедшем доме, на железной кровати, где она бормотала о нём, Лескове: «чёрный человек… чёрный человек». А собеседник, много раз говоривший с ним, запомнил его «чёрные, блестящие злым огоньком глаза».

«Дома безудержные вспышки и бури разражались внезапно, по самым ничтожным поводам, а то и вовсе без них. Царила гнетущая подавленность, напряжённая настороженность. Ни музыки, ни песни, ни даже громкого, вольного голоса… На чей-то вопрос – любит ли он музыку – Лесков медленно ответил: “Нет… не люблю: под музыку много думается… а думы у меня все тяжёлые…”

И всё, прислушиваясь к покашливаньям, доносившимся из писательского кабинета, к тяжёлым его шагам, молчало… Казалось, в самом воздухе что-то висит и давит…»[129] Так вспоминал сын.

«Ноющая рана», «руки отпали», «выше моих сил», «чёрная кровь в сердце» – так мучительно он пишет. Презираемый слева, как доносчик на нигилистов, отвергаемый справа, как не до конца, не полностью свой, – принимали его за «коварного «потаённого» и «хитроласкового нигилиста», волочащий жизнь свою, как тяжёлый груз, издателями и редакторами пытаемый до сердечных спазм – живёт он в сплошном отчаянии. «Изнемог я, Пётр Карлович, и ничего более не жду… К тому же всё уже и поздно: мне буквально нечем жить и не за что взяться; негде работать и негде взять сил для работы; а на 1 т[ысячу] р[ублей] с семьёю существовать нельзя. Ждать я ничего не могу и, вероятно, пойду к брату в его деревеньку в приказчики, чтобы хоть не умереть с голоду и не сесть в долговую тюрьму. Положение без просвета, и дух мой пал до отчаяния, препятствующего мне и мыслить и надеяться»[130].

«Хоть в воду!.. я болен припадками, никогда со мной не бывавшими: я стыну и обливаюсь холодным потом, и несколько раз в день я теряю сознание, при неотвязной мысли – что у меня нет работы. Я это вижу во сне; с этим пробуждаюсь, с этим хожу и брожу, наводя на всех постылое чувство при виде беспомощной неудачи»[131].

«Я как столб, на который уже и люди и собаки мочатся»[132].

«Он одевался дома в какие-то подрясники, с скуфьёй на голове и чётками в руках». На стенах кабинета иконы, картинки из Священного Писания, повсюду просфоры и лампады. Всё это можно назвать его же словами: «идеализированный византиизм». Нервный, мрачный, то погружённый в себя, то с гневом вырывающийся сам из себя, он курил беспрерывно. Но это не успокаивало, а только усиливало нервность. Едва начатую папиросу бросал и зажигал новую. Так и тянулся за ним след из едва начатых папирос и сгоревших спичек. И когда все уходили спать, для него начинались самые важные, самые главные часы в его кабинете. Писал по ночам, курил, пил остывший чай, смотрел на образа, думал.

«Отец безотрывно писал и неуклонно мрачнел»[133].

Ночью квартира содрогалась от крика: он выходил из кабинета в гостиную и кричал: «уязвлён, уязвлён, уязвлён», проверяя, мог ли так петь своим басом дьякон Ахилла из «Соборян». А может, Ахилла тут ни при чём, это он сам был уязвлён всем, что с ним происходило. В постелях, лёжа в темноте без сна, слушали крики жена и сын.

Да, всю жизнь, с тех пор, как благожелательно настроенные к нему люди втолкнули его в литературу, он писал непрерывно, ежедневно, как проклятый. Должен был зарабатывать, других доходов, так же как состояния, не имел, редакторам сразу называл цену за лист своего текста – «я с своего пера живу и дешевить причины не имею» – но главное совсем другое: литература «для несчастия моей жизни, скоро обратилась в неодолимую страсть»[134]. Безумная эта страсть и ненормальная – все живут, а ты только пишешь – нелепая, забирающая человека всего, насовсем. Известны его романы и рассказы, много раз переизданные, но писал он и статьи сотнями в десятки разных изданий. По списку этих изданий можно составлять энциклопедию русской прессы: «Неделя», «Новое время», «Петербургская газета», «Исторический вестник», «Русский инвалид», «Библиотека для чтения», «Русская мысль», «Биржевые ведомости» и так далее, вплоть до мелких православных