Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

В тюрьме в Вилюйске были мыши, поэтому провизию Чернышевский хранил на платформе, подвешенной к потолку. Да что там мыши, это небольшое зло, а главное зло летом – циклопические тучи комаров, облеплявших человеческие лица, так что Чернышевский должен был сидеть в душном застенке, набросив тряпку на голову и поставив рядом с собой горшок с тлеющим навозом. Из другого горшка ел – все двадцать лет одной и той же ложкой. «Посредине комнаты на крестовинах были положены плохо выструганные, не пригнанные две плахи, изображавшие из себя и служившие столом… Перед правым от входа концом стола у стены стоял какой-то мягкий, вроде турецкого, но утративший всякую форму диван, который и служил кроватью Н. Г. Пыли в комнате было невероятное количество. Пол был настолько грязен, что можно было только догадываться, что он из плах, а не земляной. На столе стоял заржавленный, позеленевший, старый, покосившийся как-то на все стороны самовар – когда-то жёлтой меди, стояла грязная, немытая посуда. Самый стол представлял сплошную грязь. Местами на столе была постлана газетная бумага, тоже грязная. Очевидно, что очистки комнаты или никогда не производилось, или таковая была – и то небрежно – в несколько лет раз.

Стены комнаты, смазанные в пазах глиною, и потолок, когда-то выбеленные, пожелтели, почернели, побелка во многих местах обвалилась, и общий вид камеры представлял мерзость запустения.

На столе был пузырек, небольшой, с подозрительно бурыми чернилами, и ручка со стальным пером. Стульев в комнате я не заметил, почему и прихожу к заключению, что H. Г. писал стоя, наклоняя голову к самому столу, так как по близорукости своей Н. Г. читал и писал, держа бумагу почти вплоть к очкам»[121].

Да, он и тут писал – думать, рассуждать, писать был смысл его жизни, его натура – и поначалу даже отправлял из грязной и душной камеры в Вилюйской тюрьме свои сочинения в журналы. Но их не печатали и не возвращали. Как в пропасть уходили они, исчезали в никуда. Он не перестал писать, но теперь, закончив, написанное сжигал или рвал.

Властитель дум всей молодой – не только молодой, а всей разумной России, человек, чьё слово читали, слушали, обсуждали, ждали и впитывали тысячи и тысячи людей, – в Вилюйске ходил поговорить к жене жандарма и долго, долго говорил перед ней длинные речи обо всём на свете, о философии, истории, экономике, медицине, речи эрудита и энциклопедиста, речи человека, переполненного знаниями и мыслями, которые он готов нести людям – пока терпеливая женщина, не понимавшая в его монологах ничего, не прерывала его предложением идти к самовару чай пить.

В 1874 году – двенадцатый год заключения Чернышевского – из Петербурга в Иркутск пришло указание, которое отправился исполнять в заброшенный на край света Вилюйск адъютант генерал-губернатора Винников. С Чернышевским он говорил на свежем воздухе, сидя рядом с ним на скамеечке. И вот сидят бок о бок на скамеечке, на берегу маленького безымянного озера, государственный преступник России номер один и офицер, когда-то читавший его статьи в «Современнике».

«При этом я заметил его откинутые назад волосы, морщины на широком, загоревшем лбу, морщины на щеках и сравнительно белую руку, которою он поглаживал бороду. Я приступил прямо к делу: “Николай Гаврилович! я послан в Вилюйск с специальным поручением от генерал-губернатора именно к вам… Вот не угодно ли прочесть и дать мне положительный ответ в ту или другую сторону”. И я подал ему бумагу. Он молча взял, внимательно прочёл и, подержав бумагу в руке, может быть, с минуту, возвратил мне её обратно и, привставая на ноги, сказал: “Благодарю. Но видите ли, в чём же я должен просить помилования?! Это вопрос… Мне кажется, что я сослан только потому, что моя голова и голова шефа жандармов Шувалова устроены на разный манер, – а об этом разве можно просить помилования?! Благодарю вас за труды… От подачи прошения я положительно отказываюсь”.

По правде сказать, я растерялся и, пожалуй, минуты три стоял настоящим болваном.

– Так, значит, отказываетесь, Николай Гаврилович?!

– Положительно отказываюсь! – И он смотрел на меня просто и спокойно»[122].

Лесков

Прежде всего его измордовал Писарев. Ну как измордовал? Мелок и мал со своим романом был Лесков для молодого критика, чтобы тратить на него отдельную статью: он таких гадов за раз по дюжине бил. И тут тоже Лесков у него с другими через запятую. И наотмашь! Роман «Некуда», написанный Лесковым (под псевдонимом Стебницкий) против нигилистов, он называет «истребительным». «Заручившись ссылками на авторитеты, г. Стебницкий бросается на своих критиков и, подобно маленькому, но очень сердитому вулкану, изливает на них потоки не лавы, а грязи… Найдётся ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами г. Стебницкого?»[123]

Так пишут не о коллеге-литераторе, пусть и иных, не таких, как у критика, взглядов, – так, с презрением, пишут о гадком и подлом, кому руки подать нельзя. Так начиналась его репутация, и так начиналось его отвержение, протянувшееся чуть ли не на всю жизнь. «А в то проклятое время распустили слухи, что я получил за него из III Отделения десять тысяч рублей. При моем появлении в обществе люди брали шапки и уходили вон; в ресторанах нарочно при мне ругали автора “Некуда”…»[124]

И это ведь не начало, это продолжение. За несколько лет до этого, когда Лесков был журналистом в «Северной пчеле», его статья о петербургских пожарах, в которой он писал об «адских злодеях» и «безумных выходках политических демагогов», вызвала скандал: считали, что такую гнусность можно писать только по заказу Третьего отделения. С Третьим отделением Лесков не был связан, но газета, куда он устроился и где писал – была со времён Булгарина. Не мог, что ли, найти почище места для начала пути в журналистике и литературе этот плотный, приземистый, бородатый орловец с любовью к старине и нелюбовью к молодым и бойким, думавшим о революции и мечтавшим о будущем? Не мог.

Мальчиком он рос в чужом богатом доме – доме тётки – и учился лучше её детей, что ей не очень нравилось. Однажды ему в присутствии гостей вручили свёрнутую в трубочку грамоту за отличное успевание, он развернул её и под громкий хохот взрослых понял, что это не грамота, а рецепт на оподельдок. Слово это многим сейчас неизвестно, а тогда было известно всем – лекарство от ревматизма. Он стоял, растерянный мальчик в чужом доме, окружённый хохочущими взрослыми, и не понимал: «За что?»

Так впервые в жизни он ощутил над собой издевательство.

Читать он научился сам в пять лет. Тогда же прочитал большую, с картинками, книжку «Сто четыре священные истории». И надолго задержался на ней. Из богатого тёткиного дома он сбежал и жил теперь с отцом и матерью в орловской лесной глуши. Помещики-то они были, но какие? Двадцать две души у них. Мать работала на огороде не дачного удовольствия ради, а чтобы было, чем кормить семью. Отец «опустился и заглох» – под низкими сводами тёмной комнаты переводил Ювенала в то время, когда у детей башмаков не было. А мальчик рассматривал картинки с Авраамом и Моисеем. Христос его зачаровывал своей жизнью, своей смертью, своим воскресением, своими не всегда ясными словами. Почему «враги человеку домашние его»? «Из всех слов Христа – эти слова с детства моего казались мне самыми ужасными и безотрадными, пока открылось мне, что составляет полное возмещение этой утраты»[125].

Не мог спать от этой книги, вскакивал «ночью от образов страшного Иуды и чудовищной картины ада». И плакал о Христе.

Потом, уже взрослым, написал про своего героя Однодума: «До Христа дочитался». Это он о себе написал, это он сам – до Христа дочитался.

В Орле он жил среди серых заборов, которые в одной своей книге назвал «седыми». В Орловской гимназии, где он за пять лет с трудом прошёл три класса, а в четвёртый поступать не стал, на дворе было одно отхожее место с четырьмя сидениями для учеников всех семи классов. Перемена – двадцать минут. В очереди он узнал, что есть такие, которые добиваются