Оскорбление нравственности - Том Шарп

Через некоторое время он потребовал принести себе раскладушку и прямо в коридоре улегся на ней немного поспать.

— Я изгоняю дьявола, — повторял он про себя, мечтая о наступлении того времени, когда мир будет полностью очищен от сексуальных желаний. С этими мыслями он и заснул. Когда лейтенант проснулся, его поразила царившая вокруг тишина. Он поднялся и об наружил, что все добровольцы крепко спят, а сержанты собрались в туалете и курят.

— Почему вы прекратили лечение, черт возьми? — закричал на них Веркрамп. — Оно должно быть непрерывным, только в этом случае оно подействует. Это называется закреплением реакции.

— Чтобы продолжать, нужны свежие силы, — возразил один из сержантов. Это было похоже на признаки бунта.

— В чем дело? — сердито спросил Веркрамп. Сержант выглядел явно смущенным.

— Деликатный вопрос, — ответил в конце концов сержант Де Кок.

— А именно?

— Ну, мы всю ночь смотрели слайды обнаженных леди…

— Цветных девок, а не леди, — рявкнул Веркрамп.

— И… — сержант стушевался.

— И что?

— У нас начались судороги в яйцах, — ответил на конец сержант, не подыскивая других слов.

Лейтенант Веркрамп был поражен.

— Судороги в яйцах?! — закричал он. — Судороги в яйцах от цветных девок?! И вы в этом спокойно признаетесь?! — от возмущения Веркрамп потерял дар речи.

— Это совершенно естественно, — сказал один из сержантов.

— Что естественно?! — снова закричал Веркрамп. — Это абсолютно противоестественно! До чего докатилась страна, если даже люди вашего положения и вашей ответственности не в состоянии контролировать свои половые инстинкты! Так вот, слушайте, что я скажу. Как коммандант этого полицейского участка, я приказываю вам продолжать курс лечения! Любой из вас, кто откажется выполнять свой долг, будет первым включен в список следующей группы добровольцев.

Сержанты одернули гимнастерки и заспешили назад в камеры. Раздавшиеся через несколько минут вопли подтвердили, что их верность долгу восстановлена полностью. Утром лечение продолжила новая смена сержантов. На протяжении дня лейтенант Веркрамп неоднократно поднимался наверх, чтобы проверить, как идут дела.

Во время одного из таких посещений он уже собирался было покинуть камеру, как вдруг ему показалось, что проецируемая на стену картинка какая-то странная. Он пригляделся и увидел, что на слайде пейзаж, снятый в национальном парке Крюгера.

— Нравится? — спросил сержант, видя, что Веркрамп молча уставился на изображение. — Следующий еще лучше.

Сержант нажал на кнопку, слайд сменился, и во всю стену возник жираф, снятый с близкого расстояния. Лежавший на койке доброволец задергался от удара током. Лейтенант Веркрамп не верил собственным глазам.

— Откуда у вас эти слайды? — спросил он. Вид у сержанта был крайне довольный.

— Сделал в прошлом году, во время отпуска. Мы тогда ездили в заповедник. — Он снова нажал кнопку, и на экране появился табун зебр. Пациент на койке опять конвульсивно задергался.

— Вы обязаны показывать ему голых черных баб, а не зверей из заповедника, — зарычал Веркрамп.

Но сержант не смутился.

— Это я просто для разнообразия, — объяснил он. — А кроме того, я их еще сам ни разу не смотрел. У нас дома нет диапроектора.

Лежавший на койке доброволец тем временем орал, что он больше не выдержит.

— Не показывайте больше бегемотов, — молил он. — Хватит бегемотов. Клянусь Богом, я в жизни не притронусь ни к одному бегемоту!

— Видишь, что ты наделал? — начал отчитывать сержанта Веркрамп. — Ты понимаешь, что натворил? Теперь он будет всю жизнь ненавидеть животных. Он даже не сможет повести своих детей в зоопарк, не рискуя получить нервный срыв.

— Честное слово, я этого не хотел, — оправды вался сержант. — Прошу прощения. Он же теперь и рыбу ловить не сможет, бедняга.

Веркрамп отобрал слайды с изображением заповедника, а заодно и те, на которых был снят морской аквариум в Дурбане, и приказал сержанту показывать диапозитивы только с голыми черными женщинами. После этого случая он сам проверил все слайды во всех других камерах и обнаружил еще одно отклонение от установленного им порядка. Сержант Бишоф наряду с картинками цветных женщин показывал слайд, на котором была изображена одетая в купальник некрасивая белая женщина.

— А это что за уродина? — спросил Веркрамп, когда обнаружил этот слайд.

— Нехорошо так говорить, — обиделся сержант Бишоф.

— Это еще почему? — рявкнул Веркрамп.

— Это моя жена, — ответил сержант. Веркрамп понял, что допустил ошибку.

— Послушайте, — сказал лейтенант, — нельзя же показывать ее вместе с девками-кафирками.

— Нельзя, конечно, — согласился сержант. — Но я думал, что это может помочь.

— Чему помочь?

— Семейной жизни, — объяснил сержант. — Пони маете, она… э-э-э… немного склонна к флиртам, и я подумал, что хорошо бы сделать так, чтобы на нее ни один мужик и взглянуть не захотел.

Веркрамп изучающе посмотрел на изображение.

— Не думаю, что вам стоит так уж сильно беспокоиться, — сказал он и распорядился не показывать больше слайд с миссис Бишоф в общей подборке.

Добившись наконец, чтобы курс лечения во всем следовал разработанному им плану, лейтенант Веркрамп спустился в кабинет комманданта и стал мучительно думать, что бы еще предпринять такое, чтобы его пребывание при исполнении обязанностей начальника полиции оставило о себе неизгладимый след. Он понимал, что следующий этап в его деятельности по-настоящему начнется вечером, когда начнут действовать его секретные агенты.

Глава седьмая

Приехав после обеда в Веезен и обнаружив, что по пятницам все закрывается очень рано, коммандант начал уже было думать, что ему так никогда и не удастся отыскать дом Хиткоут-Килкуунов. Первое впечатление — что время в Веезене как будто остановилось — с лихвой подтвердилось при непосредственном знакомстве с городком, на улицах которого в эти послеполуденные часы не было ни души. Он побродил по центру в поисках почты, но когда нашел ее, то почта оказалась закрыта. Попытка заглянуть в магазин, в котором он побывал утром, закончилась столь же безуспешно. В конце концов коммандант уселся в тени королевы Виктории и принялся созерцать покрытые пылью пушницы, высаженные в скверике вокруг памятника. Сидевшая на веранде расположенного напротив магазинчика собака какого-то странного желтоватого оттенка лениво почесывалась, и ее вид заставил комманданта вспомнить о той новой роли, которую он теперь играл. «Под палящим солнцем могут гулять только бешеные псы и англичане, — взбодрил себя коммандант когда-то запомнившейся поговоркой и задумался о том, что стал бы делать настоящий англичанин в такое время дня в незнакомом ему городе. — Наверное, пошел бы ловить рыбу», — решил коммандант и, поднявшись с неприятным чувством, что королева Виктория оценивает его весьма критически, сел в машину и поехал назад в гостиницу.

Дух опустошенности, которым было пропитано здание гостиницы, сейчас казался еще сильнее. Две мухи все еще сидели, как в ловушке, между створками вращающейся двери, но больше уже не жужжали. Коммандант Ван Хеерден прошел пустым коридором к себе в комнату и взял удочку. При выходе возникли сложности: удочка и ведерко для рыбы не протискивались одновременно во вращающуюся дверь. Но в конце концов коммандант все же выбрался наружу и направился по тропинке, извивавшейся среди густой зелени, в сторону реки. Около слива из огромной сточной трубы он остановился, посмотрел, в какую сторону течет река, и пошел вверх по течению, решив, что не стоит ловить рыбу, которая нагулялась на стоках. Найти участок берега, который не был бы сплошь покрыт зарослями, оказалось непросто. Но коммандант все же отыскал подходящее местечко, уселся, выбрал самую многообещающую, на его взгляд, мушку — крупную, с ярко-красными крыльями — и забросил удочку. Вода в реке казалась неподвижной, и в ней не было видно признаков чьей-либо жизни, но комман-данта это не волновало. Он занимался тем, чем должен был заниматься настоящий английский джентльмен в жаркий летний полдень. Отлично зная, что англичане редко демонстрируют образцы эффективности в делах, коммандант сомневался и в том, что они способны кого-либо поймать, когда занимаются рыбной ловлей. Время текло неторопливо, и коммандант, разморенный жарой, начал как бы грезить наяву, одновременно и подремывая, и с удивительной ясностью видя себя со стороны. Вот он стоит на берегу неизвестной ему реки — полный пожилой человек в непривычной ему одежде — и ловит непонятно кого. Странное занятие, но оно помогало расслабиться и наполняло какой-то удивительной умиротворенностью. Пьембург и полиция со всеми их проблемами остались далеко-далеко и не имели уже никакого значения. Ван Хеердену было совершенно безразлично, что там происходит. Он чувствовал себя бесконечно оторванным от всего этого. Здесь, в горах, он если еще и не стал самим собой, то по крайней мере сильно приблизился к состоянию полной душевной раскрепощенности. Коммандант только было задумался над внутренним смыслом собственного восхищения всем английским, как чей-то голос прервал его грезы.