Флейта Кришны - Раджниш Бхагаван Шри "Ошо"

Поэтому я не соглашусь с Сартром, и также не соглашусь с теми, кто говорит, что сущность предшествует существованию. Я не принимаю ни ту, ни другую позицию. Я на все смотрю по-другому. Для меня существование и сущность — это два способа взгляда на одно и то же явление, и просто из-за нашего ограниченного приятия мы разделяем одну вещь на разные части. На самом деле, сущность — это существование, а существование — это сущность. Это не две отдельные вещи. Поэтому неправильно говорить, что сущность предшествует существованию, и также неправильно говорить, что у Бога есть существование, потому что это означает, что Бог и существование отделены. Нет. Если понимать правильно, мы должны сказать: Бог — это и есть существование.

И поэтому совершенно неправильно говорить, что Бог существует. Мы говорим, что цветок существует, потому что завтра этот цветок перестанет существовать. Но разве Бог когда-нибудь перестанет существовать? Если это так, то он не Бог. Тот, кто никогда не перестанет существовать, не может иметь существование. Мы говорим, что мы существуем, потому что однажды мы перестанем существовать, где-то в будущем, это просто ошибка языка: говорить, что Бог существует, потому что он вечен. Поэтому совершенно неправильно говорить о том, что Бог существует. Правильнее было бы сказать: Бог есть существование.

Язык всегда нас запутывает, это сама природа языка. На самом деле, даже эта фраза, Бог — это существование, полна ошибок, потому что слово «есть», которое стоит между Богом и существованием, создает запутанность. Это означает, что на одной стороне есть Бог, а на другой стороне есть существование. И то, и другое связаны этим «есть». Это слово действительно разделяет Бога на две части: на Него и на существование. Поэтому даже слово «есть» должно исчезнуть. Лучше было бы сказать, что Бог имеет бытие, Бог означает существование. Слово «есть» — это своего рода повторение, повторение слова «бог», и «есть» — означает Бог. Есть — это Бог, и Бог — это есть. То, что есть — это Бог. Но язык несет свое собственное ограничение, он создан для двойственного мира, и как раз по этой причине тот, кто знает, стремится избегать слов и хранить молчание. В то мгновение, в которое вы что-то говорите, вы немедленно отделяете себя от того, что вы говорите, и то, что вы говорите, становится объектом, но, на самом деле, тот, кто говорит, и то, о чем говорится — одно и то же, и поэтому в таким обстоятельствах самое лучшее — это молчать.

Если вы пойдете к дзенскому мудрецу и попросите его сказать вам что-нибудь о Боге, мудрец начнет смеяться и хохотать. Если вы спросите: «Почему ты смеешься, почему ты качаешься, почему ты не отвечаешь на мой вопрос? Я так много пропутешествовал, чтобы задать тебе этот вопрос», мудрец в ответ начнет танцевать, и вы будете полностью запутаны. Вы спросите: «Ты что, сошел с ума? Я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос», но мудрец вам скажет: «Я и так тебе отвечаю, ты просто не слушаешь», и тогда вы почувствуете раздражение и скажете: «Мне кажется, ты просто издеваешься надо мной и пытаешься сделать из меня такого же сумасшедшего, как и сам. До сих пор ты не сказал мне ничего толкового». И тогда он, может быть, скажет вам: «Если я что-то скажу, это будет неправильно. Все, что я скажу, будет неправильно. Если ты не можешь понять мою тишину, лучше, чтобы ты ушел куда-нибудь в такое место, в котором говорят об этом словами». Но когда высшая истина высказывается в словах, она становится ложью. До тех пор, пока вы путешествуете в храм истины, вы можете говорить слова, но в то мгновение, когда вы входите во внутреннее пространство всех слов, язык исчезает. В высшей точке вы не можете не быть молчаливыми.

Витгенштейн, один из наиболее глубоких мыслителей этого столетия, написал небольшое предложение в последние дни своей жизни, предложение-максиму, и то, что он выразил в этой максиме, необыкновенно. Он написал следующее: «То, что не может быть сказано, не должно говориться». Но если бы Витгенштейн был жив, я бы сказал ему: «Но ведь ты сам тоже говоришь о том, о чем невозможно говорить. Ты сам говоришь о том, что не нужно говорить. Ты также говоришь о том, что невозможно выразить, и поэтому не важно, говоришь ты много или мало».

В своей первой книге Витгенштейн написал: «Эта книга — трактатус». В ней он написал все, что может быть высказано, может быть высказано только в словах, и это его заявление правильно до определенной степени. К этому также относятся жесты, потому что жесты — это тоже своего рода определенный язык. Глухонемой может поднять руку, поднести ее ко рту, тем самым он может сказать, что он голоден. Это есть язык глухонемого. На хинди есть максима, которая гласит: «Бог — это леденец глухонемого». Глухонемой может наслаждаться ароматом леденца, но он не может передать об этом наслаждении другим людям. Это означает, что Бога можно выразить только в жестах, на языке глухонемого. Не важно, как бы вы это ни выражали — выражаете вы это тишиной, танцуете или улыбаетесь — все это направлено на то, чтобы высказать что-то. Но истинно также то, что, несмотря на все ваши попытки высказать это, оно остается невысказанным.

В связи с этим Лао-цзы говорит — и его слова гораздо более глубокие, чем слова Витгенштейна — он говорит: «Истину невозможно высказать, а то, что высказано, не может быть истиной. По крайней мере, это можно сказать. И поэтому те, кто знает, часто становятся молчаливыми».

Вопрос:

Вы часто говорите, что когда «я» становится целостным, оно превращается в «не-я», или во все. Но недавно вы сказали нечто, что противоречит этим словам. Мне кажется, что вы переносите внимание с одного мира на другой. Есть ли разница между целостным «я» и «не-я»?

Разницы нет. Целостное «я» означает вот что: теперь нет «ты», всё «ты» растворено. Когда «я» и «ты» становятся едиными, нет смысла называть это «я» или «ты». И поэтому независимо от того, называем мы целостное «я» или «не-я» — это просто два способа выразить одно и то же. Когда «я» становится целым, оно становится пустым. Это превращается в опыт нуля. Когда «я» становится пустым, это становится целым, и поэтому не важно, как вы говорите об этом. Высшая истина может быть высказана и так, и так, и положительно, и отрицательно; она включает и «да», и «нет», и все остальное также, и поэтому, если вы ничего не скажете о ней, это будет нормально, и также будет нормально, если вы будете бесконечно о ней говорить. В конце концов, независимо от того, говорите вы или не говорите, истина остается выше этого. Истина всегда выше всего, но в тишине истина совершенна, целостна.

Когда мы смотрим на истину, на то, что есть, с определенной точки зрения, мы сталкиваемся с трудностями. А мы всегда смотрим на истину с определенной точки зрения. Мы смотрим на нее посредством определенных идей и концепций, эмоций и чувств, и до тех пор, пока у нас есть мысли, концепции, точка зрения, истина, которую мы видим, вынуждена быть ограниченной и несовершенной. Это нормально, если мы осознаем, что наше восприятие истины ограничено и частично. Но трудность в том, что каждая точка зрения притязает на то, что она совершенна. Когда ограниченное видение претендует на целостность, когда оно заявляет, что оно совершенно, оно порождает большую запутанность и иллюзию. Такой опасности нет, когда определенная точка зрения осознает то, что это точка зрения. Совершенное восприятие истины возможно только тогда, когда все точки зрения и все углы исчезают, когда вас либо нигде нет, либо вы повсюду. Когда вы свободны от всех идей и концепций, от всех слов и образов, от всех ассоциаций, и тогда остается только знание, только истина.

Есть два способа, только два способа выразить истину. Один положительный, другой отрицательный. Третьего пути не дано. Будда использовал отрицательный способ, когда говорил, что истина — это высшая пустота, совершенное ничто, нирвана. Есть еще другой способ, который использовал Шанкара, это положительный способ. Он называл высшее Браманом, целым. И ирония заключается в том, что Будда и Шанкара противоречат друг другу, на самом деле они говорят об одном и том же. Естественно, их слова, их метафоры, их способ выражения отличен. Шанкара был сторонником положительного пути, а Будда — сторонником отрицательного пути, и, тем не менее, если вы спросите меня, я вам скажу, что Браман — это не что иное, как нирвана, а нирвана — не что иное, как Браман. Когда Будда и Шанкара встречаются, язык не нужен, и как раз тогда начинается истина, это и есть истина.