Конвой - Станислав Васильевич Вторушин

— И что у горожан будет общее кладбище с зэками?

— Ну и что? — Костя никак не мог оторвать взгляд от американской красотки.

— Да оставь ты свою шлюху, — раздраженно сказал Иван Спиридонович. — Тут речь идет о жизни и смерти города, а он заладил: «Ну и что? Ну и что?»

Костя поставил банку на испачканный разноцветными красками стол и поднял удивленные глаза.

— Я-то что могу сделать? — спросил он.

— Вот с этого и надо начинать, — сказал Иван Спиридонович, подошел к листам деревоплиты, провел пальцами по их кромке. — Где ты взял это добро?

— Это еще от старой власти осталось, — ответил Костя.

— Не покупал, значит?

— Тогда мне все давали бесплатно.

— Вот и хорошо, — Иван Спиридонович достал из кармана бумажку, протянул художнику. — Напиши на этом листе.

Тот разгладил бумажку на столе, прочитал, медленно шевеля губами: «Стой! Проезд с заключенными в Рудногорск категорически запрещен! Комитет защиты города».

— Что еще за комитет? — Костя впервые за все время разговора внимательно посмотрел на старика, который походил на драчливого, потрепанного во многих боях петуха. Но в глазах горела воля и не сломленный дух. Такие люди даже в безвыходных ситуациях идут до конца.

— Ты что, нашу газету не читаешь? — удивился Иван Спиридонович.

— В последние дни не видел, — откровенно признался Костя.

— Все жители подписываются против строительства колонии. Создан специальный комитет. Так напишешь или нет? — Иван Спиридонович хлопнул по деревоплите ладонью.

— Когда надо? — спросил Костя.

— Завтра.

— Завтра не могу, у меня срочная работа.

— Ну, тогда послезавтра.

— Не знаю, — пожал плечами Костя.

— Ты уж постарайся, голубчик. Когда зэков привезут, нам этот плакат уже не потребуется.

Иван Спиридонович вышел из Дома культуры и остановился, чтобы перевести дух. Он был уверен, что Костя задание выполнит. Но на душе от этого легче не стало. Состояние было такое, будто сутки выполнял непосильную работу. Иван Спиридонович огляделся. На самом высоком месте города стояли похожие друг на друга одноэтажные здания из красного кирпича. Когда-то в них размещались купеческие конторы, трактиры, роскошные торговые лавки. Удивляла кирпичная кладка старых мастеров, любовно сделанные водостоки, которые не только надежно служат уже более ста лет, но и украшают здания своими ажурными железными кружевами.

У крыльца магазина, разместившегося в бывшем купеческом доме, пожилая женщина просила милостыню. На ней было чистое, но старое, заштопанное в нескольких местах платье. Коротко остриженные седые волосы схвачены сзади полукруглой гребенкой. Женщина не походила на обычную побирушку. Иван Спиридонович присмотрелся к ней, и у него дрогнуло сердце. Это была бывшая уборщица школы Валя. Лет пятнадцать назад она ушла на пенсию. За это время он видел ее несколько раз, Валя жила на другом конце города. Но ни от кого не слышал, чтобы она жаловалась на судьбу. А теперь стала побираться.

Иван Спиридонович хотел спросить, как она дошла до такой жизни, но вовремя удержался. Вспомнил, что у нее недавно убили внука в Чечне. Жена внука не работала, в городе работы нет, а детей кормить надо. Иван Спиридонович сунул руку в карман, нащупал пятирублевую монету, протянул Вале. Она взяла, отвернувшись. Сделала вид, что не узнала бывшего учителя.

Чувствуя, как по сердцу разливается нестерпимая горечь, Иван Спиридонович торопливо прошел мимо магазина. Завернув за угол, он нос к носу столкнулся с редактором газеты Прониным. Тот остановился и, не здороваясь, произнес:

— Ну и задали же вы нам дел.

— Каких дел? — не понял Иван Спиридонович.

— Вы показали письмо, которое мы напечатали, помощнику губернатора?

— Не только показал, но и оставил вместе с подписями, — Иван Спиридонович не мог сообразить, какой вред он этим нанес газете.

— Вот-вот. А он мне позвонил и сказал: если о колонии появится еще хоть одно слово, газету перестанут финансировать. Это значит, что нам придет конец.

— А я хотел принести вам еще одну заметку, — простодушно сказал Иван Спиридонович. — Вы знаете, что скоро привезут первых заключенных?

— О заключенных ни слова, — отрезал редактор.

— И это называется свободой слова? — Иван Спиридонович вспомнил Валю, просящую за углом подаяние. — Мы вот свое прошлое ругаем. Было там и чванство, и несправедливость, и страх перед человеком, который начинал жить хорошо. Но ведь все работали, с голода не помирали, дети, как сейчас, беспризорными по улице не шатались. В городе ни одного нищего не было. А сейчас их сколько?

— Чего вы от меня хотите? — спросил редактор.

— Бороться надо, уважаемый Николай Сергеевич. Бессловесных тварей любой сапог раздавит. Нам надо не колонию строить, а фабрику. Чтобы она кормить людей могла.

— Если газету закроют, пострадаю не я один. Что делать журналистам, работникам типографии?

— Вот и думайте, что делать, — Иван Спиридонович повернулся и зашагал к дому.

Ответа на вопрос у него не было. Его душила горечь от собственной безысходности. Надо было побыть одному, успокоиться.

Но обрести покой было уже невозможно. Когда он подходил к дому, увидел, что с другой стороны улицы навстречу идет Хомутов. Они не встречались с тех пор, как Иван Спиридонович вместе с Долгопятовым заходил в школу после неудачного похода на фабрику. Тогда учителя отказались поддержать его. Поэтому от встречи с Хомутовым он не ожидал ничего хорошего. «Сейчас будет иронизировать», — подумал Иван Спиридонович, на ходу соображая, как избежать ненужной и пустой полемики. Переубедить друг друга они все равно не смогут.

Но он ошибся. Хомутов улыбнулся, пожимая сухую твердую ладонь Ивана Спиридоновича, и, как бы продолжая только что оборвавшийся разговор, сказал:

— Я ведь тоже на фабрике был. Думал, конвоиры спустят на меня своих овчарок. Они, наверное, в каждом человеке видят зэка.

Иван Спиридонович промолчал, не зная, что ответить. Хомутов продолжил:

— Слышал, ты в область ездил, с губернатором встречался?

«Весь город уже об этом знает», — подумал Иван Спиридонович, но опять промолчал. Хомутов посмотрел ему в глаза и спросил:

— Результат, конечно, нулевой?

— Отрицательный, — поправил математика Иван Спиридонович. — Нулевой предполагает равновесие сил. А у нас явное преимущество власти.

— Я тогда, откровенно говоря, не поверил в твою затею, — сказал Хомутов, и в его голосе слышалось неподдельное сожаление. — Показалось, выгонят нас всех с работы и