Конвой - Станислав Васильевич Вторушин

что уголовникам, умершим от туберкулеза и СПИДа, тоже надо ставить памятники на городском кладбище. И еще он вспомнил, что тот назвал его динозавром. При этом откровенно сказал, что когда умрет последний из них, в России начнется другая эпоха. «Конечно, — подумал Иван Спиридонович, — поколение, рабски преклоняющееся перед Западом, будет жить уже в другой стране. За Россию никто из них на пулеметную амбразуру не ляжет. Такие за кусок пожирнее продадут родную мать».

Глядя на убегающий под колеса асфальт, Генка о чем-то задумался. Иван Спиридонович посмотрел вперед. По обе стороны дороги простиралась всхолмленная земля с выпиравшими кое-где наружу обломками скал. Ближе к Рудногорску сопки становились выше и начинались настоящие горы.

Иван Спиридонович ездил по этой дороге много раз. Он помнил время, когда здесь бегали еще полуторки. Нынче и дорога другая, и машины тем более. В кабине просторно, светло, уютно. Поэтому Генкины слова о паршивой дороге он сначала не мог осмыслить. Потом вскинул голову и спросил:

— Почему паршивая?

— Не сейчас паршивая, а зимой, — ответил Генка. — В этом месте после бурана без бульдозера не проедешь.

Иван Спиридонович понял, о чем говорит водитель. Они подъезжали к самому узкому участку трассы. Она проходила между двух скал, и проход был настолько тесным, что разъехаться могли только две машины. Шоферы называли это место «воротами». Если водитель миновал их, дальше дорога была свободной.

Внутри Ивана Спиридоновича словно что-то разорвалось. Он резко положил руку на руль и попросил Генку остановиться. Он сам не знал, зачем. Ему захотелось выйти и осмотреться.

— Подожди здесь, мне надо подняться вон к тому камню, — торопливо бросил он Савельеву и, перепрыгнув через кювет, стал подниматься по крутому склону сопки.

Шагов через пятьдесят он остановился и посмотрел на дорогу. Она шла по долине, протискивалась между двух скал и дальше снова уходила в долину, правда, более узкую. Это было единственное место на всем протяжении от станции до города, где можно было задержать машины с зэками. Он еще не знал, как это сделать, но мозг уже начал свою работу.

От самой дороги по склону сопки были разбросаны камни разной величины. Недалеко от того места, где он стоял, лежала куча громадных валунов. Чуть сзади выпирала скала, которую окружали непролазные кусты собачника. Дальше вся сопка была покрыта сплошным кустарником.

«Залечь бы за этими камнями, да пальнуть отсюда по колесам», — подумал Иван Спиридонович, но тут же испугался собственной мысли. Зэков будут везти под усиленным конвоем, тот может подумать, что их пытаются отбить. В конвое профессионалы, шутить с ними нельзя.

И снова, в который уже раз за последнее время, он ощутил чувство собственного бессилия. Он еще раз посмотрел на дорогу, вздохнул и начал спускаться со склона. Но уже через несколько шагов ему пришла в голову новая мысль. Надо выставить у дороги предупреждение о том, что въезд с заключенными в Рудногорск категорически запрещен. Поставить щит, который любой шофер увидит издалека. «А если конвой наплюет на предупреждение? — подумал Иван Спиридонович. — Если наплюет, тогда надо решать, как его остановить». Он спустился со склона, перебрался через кювет и сел в машину.

— Можем ехать? — спросил Генка.

— Можем, — ответил Иван Спиридонович и начал соображать, где достать ружье.

Его можно попросить у Саньки Кузьмина. Он с радостью даст. Но ведь для того, чтобы пробить автомобильное колесо, нужна пуля. Колесо не курица, его дробью не возьмешь. «Нет, ружье слишком ненадежно», — подумал Иван Спиридонович и вспомнил про автомат, который брат Митя оставил на заимке.

Когда Генка Савельев стал высаживать его около дома, Иван Спиридонович, держась за дверку машины, спросил:

— Поможешь мне поставить дорожный знак?

— Что еще за знак? — не понял Генка.

— О том, что автотранспорту с зэками въезд в наш город воспрещен.

— Вы думаете, это нас спасет? — недоверчиво спросил Генка.

— А ты можешь предложить что-то еще?

— Не знаю, — ответил Генка, пожав плечами.

— Значит, поможешь? — Иван Спиридонович чуть заметно улыбнулся.

— А куда мне деться? — Генка тоже улыбнулся. — Уж если солить, то так, чтобы было горько.

Он захлопнул дверку кабины, и машина, фыркнув, тронулась с места. Иван Спиридонович проводил ее задумчивым взглядом и направился к своей калитке.

5

Дома он прежде всего разулся. Ноги устали из-за того, что больше суток не снимал обувь. Он скинул туфли, сел на стул, уперся пятками в пол и с удовольствием пошевелил пальцами. И почувствовал, что подняться уже нет сил. Захотелось вытянуться на диване и расслабленно лежать, не думая ни о чем. Поездка в областной центр оставила неприятный осадок. Было такое ощущение, будто сделал вылазку в логово врага.

Ивану Спиридоновичу вспомнился губернатор со странными, не вяжущимися друг с другом фамилией, именем и отчеством. И он подумал, что на должности губернаторов не зря назначаются такие люди. Уже одно их имя должно подчеркивать, что с исторической Россией покончено навсегда. Народ должен привыкать к другим лицам, к другому отношению к себе.

Он посмотрел на стену, где висел их с Варей портрет. Варя улыбалась своей открытой радостной улыбкой и казалась еще совсем девчонкой, а он рядом с ней выглядел сосредоточенным и не в меру серьезным. Может, оттого, что был в гимнастерке, а она любого человека делает старше.

Заезжий фотомастер сделал этот портрет с любительской карточки. Это было через год или два после их приезда в Рудногорск. Иван Спиридонович долго всматривался в портрет, но ни на своем лице, ни на Варином не нашел даже тени печали. Да и откуда она могла быть? Сколько сил ощущали они в себе, какие планы строили! Разве могли они тогда подумать, что труд всей их жизни окажется напрасным, а сами они ненужными собственной стране? После войны такое не могло прийти даже в больную голову.

В сенях стукнула дверь, Иван Спиридонович повернул голову. На пороге показался Санька. Под его левым глазом красовался фиолетовый синяк.

— Кто это тебя? — спросил Иван Спиридонович, чувствуя, что в душе начинает закипать злость. До этого Санькины родители, даже перепив, не поднимали на сына руку.

— Вовка Флеркин, — Санька шмыгнул носом и сделал шаг в комнату.

— За что? — у Ивана Спиридоновича немного отлегло от сердца. Санькины родители оказались здесь не при чем.

— Он моего отца пьяницей