Последняя - Александра Олайва

Наконец он говорит:

– А я – Бреннан.

Мне еще никогда Бреннаны не встречались. Не уверена, что это его настоящее имя, но меня это не слишком интересует.

Когда все имущество паренька собрано и упаковано, я снова пускаюсь в путь. Он идет за мной, не переставая задавать вопросы. Он хочет знать про меня: откуда я, как я сюда попала, куда я иду, где я была, «когда это случилось». И почему, почему, почему. Я так и жду, что он тоже покажет мне листовку. Я начинаю игру: два раза лгу, а один раз – говорю правду. Я из Рейли. Отстала от друзей, с которыми мы сплавлялись по реке, и с тех пор одна. Иду домой. Вскоре я перехожу на сплошную ложь. Я из большой семьи. Я юрист, специализирующийся на защите окружающей среды, больше всего я люблю арахисовое масло. Мои ответы непоследовательны. Кажется, паренек этого не замечает. Похоже, он задает свои вопросы просто для того, чтобы слышать мой голос – и чтобы дать режиссером материал, который можно будет монтировать: им не нравится, что я только иду. Интересно, как будут подавать мою ложь – попросят ли меня объясниться, обращаясь к зрителям. Я не делала этого с момента ссоры с Хизер.

Паренек ничего не говорит о том, с какой скоростью я иду, а я не упоминаю о своих разбитых очках и о том, что, отойдя от меня шагов на десять, он превращается в туман. Около полудня он перестает задавать вопросы и жалуется:

– Я устал, Майя.

А еще он голодный. Он хочет сделать привал. Я вспоминаю, что не ела со вчерашнего дня, и тут у меня начинает кружиться голова. Сажусь на насыпь. Паренек садится рядом со мной – слишком близко. Я отодвигаюсь сантиметров на десять, отпиваю немного воды, а потом достаю из рюкзака вяленое мясо. Паренек достает батончик «Сникерс» и упаковку «Скитлз». Я думаю, что после углеводного пика он ослабеет. Меня так и подмывает предложить ему кусок мяса, но тут я соображаю, что, если он остановится, я смогу от него уйти. Паренек высыпает на ладонь несколько разноцветных конфет и бросает их в рот.

Я вспоминаю про леденцы. Что с ними произошло? Я проверяю карманы, рюкзак. Не могу их найти. Не помню, чтобы я их роняла или ела. Помню только, как трясла коробочкой. Насколько я понимаю, они по-прежнему должны были оставаться у меня в руке. Может, я по рассеянности засунула их в один из пластиковых пакетов паренька? Мне неприятно, что я не знаю об их судьбе – но не настолько, чтобы его спрашивать. Я молча грызу свое мясо.

Несмотря на свой сомнительный рацион, паренек весь день от меня не отстает. Похоже, его юность и мое плохое зрение нивелировали различие наших трапез. Когда солнце зависает в трех ладонях от горизонта, я сворачиваю с дороги.

– Куда вы пошли, Майя? – спрашивает паренек.

– Делаю перерыв на ночь.

– Разве вы не видели знаки? До следующего города всего полтора километра, – говорит он. – Там всюду будут пустые дома. Давайте ночевать на кроватях.

Я продолжаю идти. Жаль, что не могу бежать, не рискуя упасть.

– Майя, бросьте. Вы же не серьезно?

– Можешь идти и искать кровать. Я ночую здесь.

Паренек отпускает меня вперед всего на несколько шагов – и идет следом.

Я делаю шалаш, взяв за основу низко растущую ветку. Паренек наблюдает за мной и через несколько минут начинает делать укрытие себе. Выбранная им ветка слишком высокая: почти на уровне плеча. Он почти не засыпает навес опавшей листвой и оставляет открытыми оба конца. В результате получается конструкция, больше похожая на аэродинамический туннель, а не на шалаш. Я ничего не говорю. Меня не волнует, что он замерзнет.

Я смутно помню, что читала, будто из кварца получается хороший источник искр, так что, собирая дрова, подбираю и все камни, которые блестят. Когда растопка готова, я беру самый крупный камень и краем рубашки стираю с его острого края землю.

– Что вы делаете, Майя? – спрашивает паренек. – Разжигаете огонь?

Я раскладываю несколько инструментов мультитула. Не знаю, каким лучше будет высекать искру, но у моего огнива один элемент был острым, а второй изогнутым, так что я решаю попробовать отвертку. Я держу мультитул в левой руке, а камень – в правой. Наверное, поранюсь. Не уверена, что стоит трудиться ради горячей еды: ночь ведь теплая.

– А разве можно разжечь костер без спичек? – спрашивает паренек.

У меня обрывается сердце. На заправках на прилавках всегда есть зажигалки или под прилавком – спички. Я даже не посмотрела! Как я могла так сглупить – снова? Досадуя, я свожу «кремень» и сталь в направленном вниз скребущем движении. Искры нет, но и пальцы у меня целы. Я повторяю попытку снова и снова. Грязный бинт у меня на правой руке начинает слезать. Камень раскалывается. Я выбираю новый и переключаюсь с отвертки на самое короткое лезвие. Мне следовало взять те идиотские лук и сверло, которые нам давали для индивидуального испытания. Я не получила ни уголька, ни дымка, но с тем приспособлением у меня было бы больше шансов, чем с этим дикарским постукиванием.

– Вы раньше так не делали, да? – спрашивает паренек.

В сгущающихся сумерках я едва вижу его лицо. Руки у меня болят.

– Можно мне попробовать? – спрашивает он.

Я отдаю ему мультитул и камень. Примерно полминуты у него не получается высечь искру, а потом он отшатывается и вскрикивает: «Ой!»

Он уронил инструменты и поднес руку ко рту: сосет указательный палец.

От моего удара одна искра соскакивает с лезвия и летит к растопке. Затаив дыхание, я наблюдаю. Искра падает – и потухает. Запоздало я наклоняю лицо к земле и дую.

– Давайте еще раз! – предлагает паренек, и на этот раз я не удерживаюсь от раздраженного взгляда. – Извините, – поспешно говорит он.

Не понимаю, зачем мне навязали этого беспомощного парнишку.

Через четыре удара очередная искра падает на растопку. На этот раз я готова и осторожно ее раздуваю. Когда появляются язычки пламени, паренек радостно вопит, и я обнаруживаю, что тоже улыбаюсь. Еще через несколько минут перед нами трещит настоящий костер.

Это ощущается мной как важнейшее достижение за многие недели – возможно, за всю жизнь. Я бросаю взгляд на паренька, греющего руки над огнем. У него на костяшке подсохшую кровь. Мое настроение моментально портится. Это мгновение мне хотелось бы разделить отнюдь не с ним.

Кипячу немного воды, чтобы залить порцию говяжьего рагу, и достаю ложко-вилку, которую все-таки себе оставила. Уставившись на мой ужин, паренек грызет сухое печенье.

– Ты взял только сладости? – спрашиваю я.

– Еще чипсы.

Он достает упаковку картофельных чипсов, и его взгляд снова устремляется на рагу.

Я отбирала припасы продуманно. Я не могу их ему отдавать.

Через несколько минут паренек начинает кашлять, прижав ладонь к груди. Он делает глоток воды и снова кашляет. Поймав на себе мой взгляд, он хрипло объясняет:

– Это арахисовое масло застряло у меня в горле.

Я невольно жалею его.

– Хочешь меняться? – предлагаю я. – Я отдам тебе за чипсы говядину с брокколи.

Паренек поспешно соглашается. Мне не нужны чипсы – и они занимают слишком много места. Я вскрываю пакет, выдавливаю воздух и туго его заворачиваю. Прячу его в рюкзак.

Паренек заливает говядину с брокколи горячей водой и сжимает края упаковки.

– Когда это можно будет есть? – спрашивает он.

Я съедаю еще ложку своего ужина. Паренек смотрит, как я жую. Через пару секунд отвечаю ему:

– Минут через десять.

– Не уверен, что столько выдержу.

Он снова смотрит на мое рагу, но я и так слишком много ему дала. Когда он всего через несколько минут набрасывается на свое блюдо, я слышу, как в пакете плещется не впитавшаяся жидкость. Каждый кусок хрустит у него на зубах. Сделав несколько глотков, он прерывается, утирая лицо рукавом. В свете костра у него на запястье что-то блестит. Я решаю, что это браслет, но потом щурюсь – и мне удается разглядеть овальное пятно с контрастирующим цветом и фактурой.

На нем часы.

У меня обрывается сердце. В правилах говорилось, что электронные устройства запрещены. Нам нельзя брать мобильные телефоны, навигаторы, наручные часы, карманные часы… любое устройство, измеряющее время. Мы с мужем хохотали над этим списком. Он спросил: «У кого вообще бывают карманные часы?»

На этого паренька правило не распространялось. На нем наручные часы. Я смотрю на это устройство. Мне тошно. И тут до меня доходит: вот почему он здесь!

Он – оператор.

У него в часах камера, и кто знает, где еще. Может, в пряжке ремня или в шве толстовки. И микрофоны. Только он – полная противоположность Валлаби. Он болтает и всюду лезет. А это значит, что он здесь не только ради записи: он одновременно служит испытанием. Его заставили казаться юным и беспомощным, но на самом деле это не так. Каждый его поступок, каждое слово – часть того мира, который создает съемочная группа.

Доев, я иду пописать. Когда я возвращаюсь, обутые в кеды ноги паренька торчат из его никчемного шалаша. Он храпит – и я его за это ненавижу. Я наступаю на ветку. Она с хрустом ломается, но паренек не просыпается. Я думаю про спрятанный у меня в рюкзаке фонарик. Я могла бы от него уйти. Мне даже не понадобилось бы уходить далеко: пара часов ходьбы – и ему меня не найти, по крайней мере без посторонней помощи. Вот только он эту помощь получит. Он – фигура, а не игрок, и, похоже, его решили ко мне приставить. Тем не менее я испытываю немалый соблазн затруднить им работу и заставить этого паренька пережить хотя бы часть того, что пережила я. Тем не менее в конце концов я решаю, что сон важнее мелочной мести. Заползаю к себе в шалаш и втягиваю рюкзак за собой. Я достаточно устала, чтобы заснуть, несмотря на хрюканье и хрипы паренька.