Последняя - Александра Олайва

Александра Олайва

Последняя

© Черезова Т.Л., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

0

Первым в съемочной группе умрет режиссер монтажа. Пока он не чувствует себя больным, и он больше не работает на натуре. Он побывал там всего раз, до начала съемок, чтобы посмотреть на лес и пожать руки операторам, чьи отснятые материалы он будет использовать: бессимптомное заражение. Он вернулся уже неделю назад и сейчас сидит один в монтажной, чувствуя себя прекрасно. На его футболке надпись: «Кофе внутрь – гений наружу». Он нажимает кнопку, и на большом экране над его пультом начинают мелькать картинки.

Титры: врезки для текста, но без текста. Сначала появляются листья, дуб и клен, и сразу же сменяются изображением женщины, которая в заявке описала цвет своей кожи как «мокко» – и была права. У нее темные глаза и пышная грудь, скромно спрятанная под оранжевой толстовкой. Ее волосы – множество черных завитков, и каждый безупречно уложен.

Далее – панорамный вид гор: гордость северо-востока страны, зеленые и полные жизни в разгар лета. Потом – кролик, готовый броситься наутек, и белый мужчина с коротко остриженными волосами, которые поблескивают на солнце слюдой: он идет по полю, прихрамывая. Крупный план того же мужчины, сурового и молодого, с зоркими голубыми глазами. За ними – опустившаяся на колено миниатюрная женщина, вероятно, корейского происхождения, в синей ковбойке. Она держит нож и смотрит в землю. У нее за спиной высокий лысый мужчина с темной кожей и недельной щетиной. Изображение увеличивается. Женщина снимает шкуру с кролика. За этим – новая картинка: мужчина с темной кожей, но на сей раз без щетины. Его темно-карие глаза смотрят в объектив спокойно и уверенно, этот взгляд говорит: «Я намерен победить».

Река. Серый скальный обрыв с пятнами лишайника – и еще один белый мужчина, на этот раз – с буйной рыжей шевелюрой. Он цепляется за скалу – и фокус съемки рассчитан так, что удерживающая его веревка сливается с камнем, словно розоватый натек.

Следующая картинка – светлокожая и светловолосая женщина: ее зеленые глаза блестят за очками в квадратной коричневой оправе. Режиссер останавливается на этом изображении. Ему что-то понравилось в ее улыбке и в том, как она смотрит чуть в сторону от объектива камеры. Она кажется естественней других. Может, она просто лучше умеет притворяться, но ему и это нравится. Она ему нравится, потому что он тоже умеет притворяться – и она похожа на его жену. Съемки идут уже десять дней – и он болеет именно за эту женщину. Блондинка, которая любит животных. Любознательная. Все быстро схватывает и любит посмеяться. Столько положительных моментов, которые стоит выбрать, вот только выбирает не он один.

Дверь студии открывается и заходит высокий белый мужчина – стремительно. Режиссер монтажа напряженно застывает в своем кресле: ведущий телережиссер подошел и перегнулся через его плечо.

– Где у тебя сейчас Зверинец? – интересуется телережиссер.

– После Следопыта, – отвечает тот. – Перед Ковбоем.

Телережиссер задумчиво кивает и отступает на шаг. На нем отглаженная голубая рубашка, желтый галстук в горошек и джинсы. Кожа у специалиста по монтажу такая же светлая, как у телережиссера, но на солнце сильно смуглеет. Корни у него самые разные. В детстве он никогда не знал, что отмечать в графе «этническая принадлежность». При последней переписи он выбрал «белый», признавая, что никогда не испытал подлинной дискриминации.

– А как насчет Пилота? Ты добавил закладку? – спрашивает телережиссер.

Режиссер монтажа разворачивает свое кресло. Его темные волосы в подсветке экрана мерцают неровным нимбом.

– Ты это серьезно? – спрашивает он.

– Совершенно серьезно, – подтверждает телережиссер. – А кто у тебя последним?

– Красавчик, но…

– Он уже вылетел, так что им завершать нельзя.

Режиссер монтажа и собирался сказать, что он выбыл первым, так что это не сработает. Он наслаждался подготовкой премьеры – настолько сильно, что отложил подготовку титров на последний момент. Впереди у него долгий день. Он раздраженно поворачивается к экрану.

– Я думал, либо Банкир, либо Черный Доктор, – говорит он.

– Банкир, – говорит телережиссер. – Для контраста лучше поставить Черного Доктора пораньше. – Чуть помолчав, он спрашивает: – Вчерашние материалы видел?

– Нет еще.

Режиссер хохочет. В свете монитора его ровные зубы кажутся желтыми.

– Это улет, – говорит он. – Официантка, Зверинец и… э-э… – он прищелкивает пальцами, пытаясь припомнить, – и Ковбой, – заключает он. – Они не успевают вовремя, у Официантки крыша едет при виде… – он изображает пальцами кавычки, – тела. Она рыдает и задыхается… На самом деле даже чересчур, но когда смонтируем, будет нормально. И Зверинец срывается.

Режиссер монтажа нервно ерзает в кресле.

– Срывается? – переспрашивает он. – Она ушла?

От разочарования у него багровеют щеки. Он предвкушал, как будет монтировать ее победу – или, что вероятнее, ее красивое поражение в финале. Потому что он сомневается, что ей удастся обойти Следопыта. Пилоту мешает вывихнутая нога, а вот Следопыт настолько уверенный, знающий и сильный, что, похоже, не может не стать победителем. Однако телережиссеру положено представлять победу Следопыта не слишком неизбежной – и он планировал сделать Зверинца главным средством в достижении этого эффекта. Ему нравится монтировать их параллельно, создавая художественный контраст.

– Нет, не ушла, – отвечает телережиссер и хлопает своего собеседника по плечу. – Но она ведет себя гадко.

– Гадко?

Режиссер монтажа смотрит на милое лицо Зверинца, на доброту в ее зеленых глазах. Ему такой поворот событий не нравится. Он не укладывается в образ.

– Ага. Орет на Официантку: говорит, что проиграли из-за нее. И все такое. Просто сказка! Конечно, через минуту она извинилась, ну и что? Сам увидишь.

Режиссер монтажа думает о том, что даже лучшие могут сорваться. В конце концов шоу именно на это и направлено: на то, чтобы заставлять конкурсантов сломаться. Хотя тем двенадцати, которые вышли на ринг, сказано, что речь пойдет о выживании. Что это соревнование. Все это правда, но… Даже название, которое им озвучили, было обманом. В их контрактах мелким шрифтом было оговорено, что оно может изменяться. Когда режиссер монтажа поместит название в титры, там будет написано не «Лес», а «В потемках».

– Короче, студия решила начать показ сегодня, – говорит телережиссер.

– Знаю, – отвечает его собеседник.

– Круто. Просто проверяю. – Телережиссер складывает из пальцев пистолет, делает выстрел в режиссера монтажа и поворачивается, чтобы уйти. Приостановившись, он кивает в сторону монитора. Экран померк в режиме экономии энергии, но лицо Зверинца видно, хоть и блекло. – Ты только посмотри на нее: улыбается, – говорит он. – Бедняжка не подозревает, что ее ждет.

Его смех выражает одновременно жалость и злорадство. Он скрывается в коридоре.

Режиссер монтажа поворачивается к компьютеру. Дернув мышкой, он высвечивает улыбающееся лицо Зверинца и снова принимается за работу. К тому моменту, когда он закончит титры, на него уже навалится апатия. Кашлять он начнет, заканчивая первый выпуск ближе к ночи. К следующему вечеру он уже станет цифрой в ранней статистике, сигнальным случаем перед взрывом. Специалисты будут пытаться разобраться, но не успеют. Что бы это ни было, оно медлит перед ударом. Просто попутчик – а потом вдруг оказывается за рулем и несется к пропасти. Многие специалисты уже заразились.

Режиссер монтажа умрет через три дня. Когда это случится, он будет один в своем доме площадью 380 квадратных метров, слабый и забытый. В последние секунды жизни он машинально будет слизывать кровь, текущую у него из носа, потому что язык у него мучительно пересохнет. К этому моменту первый выпуск уже покажут – как чудесное развлечение на фоне экстренных новостей. Однако съемки все еще идут – как раз в том регионе, который пострадает раньше и сильнее других. Съемочная группа попытается всех вывезти, но участники проходят одиночные испытания и разбросаны на большой площади. Планы на случай непредвиденных происшествий были составлены – но на такое никто не рассчитывал. Это похоже на детскую игрушку для рисования спиралей: ручка двигается по бумаге, направляемая пластиковым шаблоном. Узор, но потом что-то смещается – и хаос. Некомпетентность и неразбериха соединяются воедино. Добрые намерения уступают место инстинкту самосохранения. Никто толком не знает, что случилось: мелочь или нечто масштабное. Никто определенно не может сказать, что именно не так. Однако перед смертью режиссер монтажа успеет понять хотя бы это: он поймет, что что-то не так.

1

Растрескавшаяся дверь магазинчика криво висит в проеме. Я настороженно переступаю через порог, зная, что не первая ищу здесь пропитание. У самого входа перевернутая картонка из-под яиц. Вонючие внутренности десятка несчастных Шалтаев-Болтаев засохли на полу: срок их собирания давно миновал. В целом магазинчику повезло не больше, чем яйцам. Полки по большей части пустуют, несколько стеллажей опрокинуты. Я замечаю у потолка в углу камеру, но не смотрю в объектив. Когда я захожу, меня накрывает волна вони. Я ощущаю запах гнилых овощей, прокисших молочных продуктов в открытых отключенных холодильниках. Я ощущаю и еще один запах, но изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания и начинаю поиски.