Власть научного знания - Нико Штер

С другой стороны, есть хорошо известный критерий, предложенный Карлом Поппером для разграничения науки и ненауки: в автобиографической статье из книги «Предположения и опровержения» он рассказывает, как в 1919 году внезапно понял, что астрология, психоанализ Фрейда, психология Адлера и марксизм суть псевдонауки, ищущие подтверждения своей правоты, тогда как наука (Ньютон, Эйнштейн) старается выдвигать такие гипотезы, которые можно проверить.

Проктор (Proctor, 1988a: 6) убедительно доказывает, что весьма активную, если не главную роль во внедрении, администрировании и реализации расовой политики национал-социалистического режима играли представители биолого-медицинских наук. В этом смысле можно сказать, что науку (и особенно биолого-медицинскую область знаний) в период Третьего рейха нельзя рассматривать как по сути своей «пассивную» или «аполитичную» сферу, которая тем или иным образом реагировала на воздействие чисто внешних политических сил. Как раз наоборот: есть множество доказательств того, что ученые активно участвовали в создании и реализации ключевых аспектов национал-социалистической расовой политики.

В начале ХХ-го века расология – и в первую очередь ученое мнение о том, что интеллектуальные способности и поведенческие характеристики определяются расовой принадлежностью – пользовалась признанием в качестве легитимной научной дисциплины не только в Германии, но и во всей Европе и в Северной Америке. Прежнее представление о человеческой природе как о подвижной и непредопределенной уступило место новым воззрениям (Rosenberg, 1976), в которых гораздо большее значение придавалось неизменным наследственным предрасположенностям (cp. Shapin, [1982] 1986: 356 и далее). Согласно новым теориям, социальный порядок стремился повторить природный. В этом смысле сочинения Герберта Спенсера (Spencer, [1862] 1873) и особенно Артюра де Гобино (de Gobineau, 1915)[83] оказывали влияние на мнение ученых и широкой общественности задолго до выхода в свет работы Хьюстона Чемберлена о расовых различиях (Chamberlain, 1900), которая, как принято считать, стала поворотным моментом в истории (Biddis, 1970). И хотя в целом эта концепция считается полностью дискредитированной, в некоторых сферах современного академического сообщества и сегодня в той или иной форме присутствуют попытки применения расовых теорий (см. Barkan, 1992).

Если мы включим в круг наук о расе, понимаемых нами в широком смысле слова, приверженцев климатического детерминизма того времени, станет очевидно, что в контексте этих наук в Германии и других странах было написано огромное множество работ. И хотя, с одной стороны, для определенных утверждений отсутствуют эмпирические доказательства, а, с другой стороны, в интерпретации некоторых эмпирических данных наблюдается чудовищная подмена смыслов, в целом эти работы претендовали на строгую «научность» и на критическую оценку в соответствии с исследовательскими стандартами того времени.

В своем стремлении к накоплению количественных данных для иллюстрации и обоснования своих теорий эти исследователи полагали, что их труд находится на вершине научной деятельности. На первый взгляд работы приверженцев расовой теории и климатического детерминизма действительно содержат убедительно широкий диапазон доказательств, основанных на естественнонаучных экспериментальных исследованиях. Уровень дискурса достаточно высок, в своей аргументации авторы, казалось бы, строго придерживаются научной логики, характерной для того периода, а выводы кажутся логичными и неопровержимыми. И, по-видимому, любая серьезная критика в этой области знаний должна, по меньшей мере, отвечать тем же стандартам. Здесь речь идет не о расизме и антисемитизме завсегдатаев пивных, а о настоящей науке – и многими эта наука оценивается как лучшее, что есть в современной мысли.

И все же расология – точно так же, как и современный климатический детерминизм – содержит в себе не только научный компонент. Она всегда старается не отрываться от практики. Ее развитие целиком определяется практическими проблемами эпохи и желанием влиять на общественную политику. Ее исторические и интеллектуальные корни и ее устремления восходят к прикладной науке, если мы говорим о заложенной в ней программе, касающейся серьезных социальных и политических проблем того времени. Несмотря на то, что сторонники расовой теории приписывали ей номологический характер и вели свою работу, исходя из этой характеристики, в реальности авторитет и популярность расологии объяснялись отнюдь не логической непротиворечивостью ее выводов. По этим критериям расология была не более (впрочем, что немаловажно, вероятно, и не менее) успешной, чем другие, конкурирующие с ней подходы. В какой-то мере успех расологии, особенно в Веймарской республике и нацистской Германии, объяснялся тем, что она подразумевала практическое применение, которое казалось эффективным и было созвучно наболевшим проблемам того времени – сначала на уровне повседневной жизни граждан и внешнеполитических дел правительства, затем – в качестве главного элемента внутренней и военной политики государства.

Помимо этого, в Германии практические устремления и успех расологии усиливало и поддерживало большое количество посреднических общественных организаций. Главную роль здесь играли националистические пангерманские социальные движения, которые целиком и полностью приняли расовую теорию, всячески продвигали ее в обществе и ратовали за внедрение ее политических выводов[84].

В результате во многих случаях границы между научными и политическими программами, а также между индивидуальными научными целями и личными идеологическими амбициями расологов оказались размытыми.

С момента публикации «Неравенства рас» Гобино (1915) теория рас определялась политическими целями, и такая ситуация сохраняется до сих пор. При этом речь никогда не шла только о классификационной или объясняющей рамочной концепции, хотя, в частности, и Герберт Спенсер, и Макс Вебер всегда выступали за «нейтральную» позицию. Во время первого конгресса Немецкого социологического общества в 1910 году среди социологов, отвергавших любое упоминание расовой принадлежности или каких-либо других биологических категорий в рамках социологического дискурса, произошел спор. Расовый биолог Альфред Плётц, приглашенный на конгресс в качестве гостя, прочитал лекцию (Ploetz, 1911), в которой он рьяно доказывал значимость расовой принадлежности для исследовательских проблем социологии. В ходе жаркой дискуссии, разгоревшейся после доклада, особенно решительно подобную аргументацию отвергал Макс Вебер (Weber, 1911). В своем выступлении он постарался показать, какую опасность повлечет за собой принятие социологами расистских объяснительных подходов. Это протестное выступление Вебера – пример фундаментальных теоретических решений, принятых теми теоретиками, которые сегодня входят в круг ученых-социологов. Стоит отметить, что Вернер Зомбарт, исполнявший обязанности модератора в этой дискуссии, занял гораздо более «примиренческую» позицию по отношению к докладчику, нежели Вебер. Образно говоря, Зомбарт не стал захлопывать перед расовой теорией дверь, а высказал надежду на совместные дополнительные исследования взаимосвязи между характеристиками различных рас и социальными процессами (ср. Sombart, 1911). В начале ХХ-го века, в период господства биологической парадигмы, социология всеми способами старалась сформировать свой собственный научный профиль, сформировать свою идентичность. Чтобы достичь успеха в этом начинании, «отцы-основатели» были вынуждены проводить четкие разграничительные линии между новой научной дисциплиной и ее конкурентами. Вебер совершенно точно не исключал априори объяснение человеческого поведения или социальных структур факторами, связанными с расовой принадлежностью. Но он подчеркивает, что у подобных объяснений нет доказательств. Между строк читается его убежденность в том, что этих доказательств никогда не будет. Вебер не принимает расовую теорию по двум причинам – во-первых, из стремления придать социологии научный профиль, отличающий ее от других дисциплин, а, во-вторых, из-за своих общеполитических взглядов. Свою собственную теорию Вебер решительно противопоставлял натуралистическим или биологическим концепциям.

Согласно этим концепциям, человеческое поведение должно быть объяснено таким образом, чтобы можно было принять практические меры для контроля или «исправления» этого поведения. Поскольку расология возникла в контексте дарвинистского естествознания, ее внимание направлено на влияние биологического происхождения и взаимосвязь между наследственностью и социальным поведением. Как уверял Фриц Ленц (Baur, Fischer, Lenz, [1921] 1927), а вслед за ним американский генетик Турман Райс (Rice, 1929), проблема расовой принадлежности не имела бы никакого значения, если бы различия между расами ограничивались анатомическими особенностями. Поэтому решающую роль играют «духовные» характеристики расы. Ленц признает, что эти характеристики нельзя измерить теми же техническими приборами, которые используют для квантификации органических признаков[85]. Тем не менее, Ойген Фишер следующим образом подытожил рассуждения своих единомышленников (Baur, Fischer, Lenz, [1921] 1927: 143): «Как в физическом, так и в духовном отношении отдельные человеческие расы очень сильно различаются между собой». Ленц (Baur, Fischer, Lenz, [1921] 1927: 547) также решительно подводит черту под спором о духовной предрасположенности, утверждая, что «нордическая раса находится впереди всего остального человечества по своей духовной одаренности».