Тайная комната антиквара - Марина Серова

Стараясь не сосредоточиваться на мысли, что снова делаю бесполезную работу, я попыталась наметить стратегию поиска этого загадочного донора. Как мне было сказано, ни Вера, ни ее мама, ни уж тем более малолетние члены семейства не знают ни имени этого человека, ни его адреса. Но, с другой стороны, я знала, что операция производилась в экспериментальном отделении областной клиники, был известен период, в который она производилась, и еще — кому пересаживалась почка. Зная все это, в принципе, вполне возможно было определить, у кого же эта самая почка была взята. Но для этого нужно было ехать в областную клинику и каким-то образом заставить ничем не обязанных мне людей поделиться, в общем-то, как я догадывалась, довольно закрытой информацией.

Раздумывая о том, какими способами можно решить этот весьма непростой вопрос, я поднималась в свою квартиру.

Попытка представиться какой-нибудь внучатой племянницей, которая разыскивает своего дядю и знает о нем только то, что семь лет назад он поделился с ближним своей почкой, — этот вариант здесь не проходил. Внучатая племянница должна, как минимум, знать имя дяди. А у нас и этого нет.

Ох, не миновать вам, Татьяна Александровна, конфликта с действующим законодательством! Похоже, на сей раз, чтобы получить нужную информацию, мне придется воспользоваться поддельными корочками.

В моей душе еще живы были воспоминания о тех временах, когда я, недавняя выпускница Тарасовской академии права, еще не мечтавшая о карьере частного детектива, в поте лица трудилась на ниве госучреждения. Именно с тех времен самой любимой из всех корочек, которые имелись в моем распоряжении, было удостоверение следователя прокуратуры. Конечно, настоящее удостоверение у меня забрали сразу же, как только я переключилась на частные расследования. Но и то удостоверение, которым я располагала, тоже было очень хорошим. От настоящего почти не отличалось.

Да, удостоверение следователя прокуратуры, думаю, вполне подойдет. К тому же, если я появлюсь в клинике как лицо официальное, то мне и придумывать ничего не придется, чтобы обосновать законность и необходимость своих расспросов. Скажу, как есть: расследуем, мол, убийство Шульцмана, и необходимо установить, от кого ему во время о но была пересажена почка. Да, пожалуй, так и сделаю.

Оказавшись дома, я первым делом полезла в потаенные закрома, где у меня были припасены на черный день разные полезные штучки, и извлекла оттуда красивое и почти совсем настоящее удостоверение на имя старшего следователя городской прокуратуры Ивановой Татьяны Александровны. Я спрятала его в сумочку.

Вторым делом было подобрать к солидному документу достойную экипировку. Для этого я наведалась в закрома уже не столь потаенные и произвела небольшую ревизию своего гардероба. Довольно быстро я обнаружила там темно-синий костюм, вполне подходящий для осуществления моих целей. Классический пиджак и юбка чуть выше колена, по моему мнению, вполне соответствовали образу неподкупного следователя прокуратуры.

Жарковато, наверное, будет, ну да ладно, под пиджак надену тонкую майку, переживу.

Так, что там у нас осталось? Черные колготки, черные лодочки на каблуке, черная сумка… Что ж, думаю — вполне.

Пока я определялась со своим внешним видом на завтра, пришел Володя.

— Что хорошенького скажешь?

— Эх, Татьяна! Нет чтобы сначала приголубить мужчину, накормить, напоить, рассмешить… спать уложить, в конце концов. А она с места в карьер: «Что скажешь?»

— Это чтобы все то время, пока ты будешь есть, пить и смеяться, я изнывала от любопытства? Да ты садист!

— Спасибо на добром слове. Я же для нее старался, сведения добывал, людей уговаривал, и я же после этого… Ладно, ладно, попросишь ты меня еще…

— Давай уже, не томи. Узнал про кражи?

— Узнал. Всего за последние двадцать лет было три кражи. Две незначительные, одна шестнадцать лет назад, другая — десять. А последняя, самая крупная, произошла семь лет тому назад. Вынесли очень много экспонатов, в основном картины. В нашем музее хранились очень ценные подлинники старых мастеров, несколько рисунков разных авторов и четыре эскиза. Все это было получено как бы в дар от столичных музеев в порядке обмена культурными ценностями.

— В порядке обмена, говоришь… Значит, не совсем в дар?

— Ну, в общем, да, не совсем. Но обмен производился еще в советские времена, так что, думаю, он был не очень равноценным. Ну что там мог отослать в столицу какой-то провинциальный музей? Вологодскую вышивку? Так что считай — в дар. Ты меня не перебивай… Значит, в последний раз, когда случилась эта самая крупная кража, среди прочего пропали и три рисунка очень известных мастеров… Все — наброски к картинам. Ну, впрочем, это тонкости, не знаю, пригодится ли тебе. Там, в списках, все обозначено.

— Списки краденого? Ты и их добыл?

— А как же! Мы все поручения выполняем добросовестно. Только вот не ценят нас… по заслугам.

— Ты же мой золотой!

Володя расплылся в довольной улыбке и продолжал уже с гораздо большим энтузиазмом:

— Теперь насчет рисунков. Музейные, конечно, заявили о краже в милицию, но такие дела обычно туго раскрываются. Серьезные экспонаты сразу оседают в частных коллекциях, иногда и сами кражи-то делаются под заказ… Ну, я же рассказывал тебе, помнишь?

— Да, да, конечно.

— Короче, редко что потом находят. Но списки украденного у милицейских были, и, видимо, наводку они, куда нужно, сделали. Проходит время, и — бац! — один из рисунков всплывает на аукционе в Москве. Представляешь?! Они уже и надежду потеряли, а тут вдруг…

— Подожди, а кроме этих рисунков, их что, больше ничего не интересовало? Другие картины. Ты ведь говорил, что кража крупной была?

— Нет, другие, конечно, тоже интересовали, но рисунки мастеров шестнадцатого века музейных интересовали в первую очередь. Один экспонат, значит, всплыл в Москве. Это был Тициан. А еще один эскиз, Леонардо да Винчи, взяли на таможне. Один товарищ пытался перевезти в Европу. Потом еще несколько картин появились на аукционах, в основном экспрессионисты, на них вдруг пошел спрос. И после этого — ни слуху ни духу. Все остальные полотна и третий рисунок как в воду канули.

— А третий чьим был?

— Третий был эскизом к картине Рембрандта. Там, в списках, все есть, потом сама посмотришь. Основную часть полотен не нашли. Зато года три назад, уж не знаю по какой благодати, несколько российских музеев поделились с нашим своими запасниками. Мол, Тарасовский музей постигло такое горе, он лишился значительной части своих экспонатов, давайте же по-дружески ему поможем, тем более что у нас самих условия для хранения не всегда идеальные. Собрали коллекцию. А когда нашим ее передавали, то приезжали эксперты из Третьяковки, чтобы оценить экспонаты, ну и официально все оформить. Я тогда тоже к ним примазался, несколько картин попросил оценить, ну и вообще, посмотрел, как работают, поднабрался опыта… Вот так.

— Тут и сказке конец?

— Ну, в общем, да. Списки — вот они, можешь посмотреть. Когда произошли кражи, я тебе сказал. Впрочем, события шестнадцатилетней давности тебя, наверное, не интересуют?

— Угадал.

— А интересует именно последняя?

— Снова угадал.

— Ну вот, видишь, как удачно, я тебе как раз про нее-то и рассказал много интересного.

Да, Володя был прав. Он рассказал мне много интересного и, кажется, даже больше, чем я ожидала услышать.

Еще когда он впервые упомянул об украденных рисунках старых мастеров, у меня стали возникать какие-то пока очень смутные, но неотвязные мысли.

«Рисунки, рисунки, — думала я. — Очень ценные рисунки, но главное — очень редкие! Ведь совершенно прав был Володя еще тогда, в ресторане, когда говорил, что количество произведений, написанных одним художником, ограничено, а количество покупателей на эти произведения с каждым годом растет. А если так, то конкуренция среди этих покупателей очень жесткая, и жертвы, которые они готовы принести для получения заветного предмета, могут быть очень велики».

Это одна сторона дела. Другая сторона заключалась в том, что как бы ни была велика денежная сумма, все-таки мотив, побуждающий отдать свой орган постороннему фактически человеку, на мой взгляд, должен был оказаться сильнее денежного. Ладно бы еще этот Шульцман приходился донору родственником. Хоть дальним. Так ведь нет! Ни жена, ни дочь даже не знакомы с ним. А если так, то — с какой стати? Это ведь не кусок колбасы в магазине, чтобы так просто прийти и купить его.

Да, мотив должен быть более сильным.

Теперь предположим, что этот самый донор был коллекционером. А что? Ничего невозможного в этом нет. Ведь Вера сама говорила о том, что, отдыхая в санатории, ее отец встретил своего знакомого. А на какой почве человек мог познакомиться с Щульцманом? Очевидно, либо на почве покупки старинных редкостей, либо по проблемам ростовщичества…