Аквариум как способ ухода за теннисным кортом - Всеволод Гаккель

С Мишей я познакомился ещё в тот период, когда работал экспедитором и возил пластинки. Как-то я приехал в Красное село с партией пластинок, и Миша, работавший в этом магазине продавцом, вышел принимать товар. Он тут же вовлек меня в интеллектуальную беседу о том, что я слушаю и какие у меня музыкальные пристрастия. Мы обменялись телефонами, и с тех пор он на двадцать лет занял прочное место в моей жизни. Он был странен, и его все сторонились. Когда он появлялся в «Сайгоне», то затихали разговоры, и от него всегда старались избавиться. За ним прочно закрепился ярлык стукача, которым он конечно же не был. Но, вероятно, в любом кругу людей должен быть изгой, и Миша для этой роли отлично подходил. Редкий день обходился без его звонка. В более поздний период нашего знакомства в моей жизни произошел любопытный эпизод, связанный с ним, который меня многому научил. Но об этом я попробую рассказать позже, если не забуду. Я и так отвлекся от основной темы своего повествования.

Осенью нам удалось пригласить Хейна Маринуу из Таллина, и в подростковом клубе на Саперном, где репетировал «Союз Любителей Музыки Рок», мы устроили многочасовой киносеанс. Народу было, как на сейшне, и мы собрали деньги, которых хватило, чтобы оплатить ему дорогу, проживание и питание.

Как-то я случайно узнал, что в ДК им. Капранова выступает Кларенс Браун по прозвищу Gatemouth, о котором я раньше ничего никогда не слышал. Это был блюзовый гитарист самого высшего эшелона, на которого молились Эрик Клэптон и Фрэнк Заппа. А тут он запросто играет в каком-то заводском Доме культуры с музыкантами-родственниками. Я почти не встретил знакомых и до сих пор не понимаю, как такая птица случайно смогла залететь в наши края. Правда, этой же осенью приехал Би Би Кинг, который дал несколько концертов в ДК им. Горького, но там уже была вся общественность, и я ходил два раза.

Дюша с Фаготом всё ещё служили в военных оркестрах, но, поскольку служили они в Ленинградской области, время от времени им по очереди удавалось материализоваться. Как-то мы с Людмилой пришли к Фаготу на улицу Марата, где он жил у своей подруги Марины. Как я уже говорил, в нашей среде время от времени появлялась трава, но курение её никогда не было самоцелью. Так и в этот раз она оказалась в доме, и не было никаких причин от неё отказываться. Мы покурили, как обычно, но сразу пошло что-то не так. Мы по очереди теряли сознание и пытались вернуть друг друга к жизни. По счастью, в тот раз нам всем это удалось. Нас вынесло на улицу, был лютый мороз около сорока градусов, а нас носило по пустым улицам, поскольку мы боялись, что, придя домой, мы не сможем караулить состояние друг друга. Опыт оказался крайне негативным. Правда, чуть позже я повторил этот опыт на работе в Доме Грампластинок. Володя Пинес, который в свое время играл на барабанах у Асадулина, работал в моей должности, экспедитором, и как-то раз предложил мне покурить. Я ничего не подозревал и реально выпал на несколько часов в осадок, находясь на грани утраты сознания и отчаянно этому сопротивляясь. Уже придя домой, я почти всю ночь не спал, боясь заснуть и не проснуться. С тех пор я надолго стал с опаской относиться к последующим опытам.

Примерно в то же время произошло интересное слияние. Саша Ляпин вместе с Женей Губерманом присоединились к нам на концерте в общежитии ЛИСИ. Рок-н-ролльный концерт сразу же перешел в другой разряд – появился звук. К сожалению, Саша работал в Ленконцерте, аккомпанируя своей жене Лиле, и не мог присоединиться к группе, да это и не дебатировалось, поскольку он привык относиться к музыке, как к работе. Мы ничего не могли ему предложить. Женя Губерман играл у Давида Голощекина и в «Воскресении» с Юрой Ильченко и не проявлял особого интереса к нашей музыке.

У Боба наметилась брешь в отношениях с Наталией. Её родители возымели что-то против него и тихо выдавили его из дома. Возвращаться к матери ему не хотелось и настала его очередь снимать комнату у тетки Фалалеева на Каменном острове. Это был необычный дом и необычная семья. Дед Андрея был адвокатом, который в свое время оказал неоценимую услугу Ленину, и тот подписал мандат или какой-другой документ, согласно которому этот дом навеки оставался за этой семьей. Всё было бы ничего, если бы его внук Андрей не оказался бы одиозной фигурой, и, будучи студентом Филфака Университета, не организовал у себя дома натуральный клуб, в который постоянно приходили американские профессора, а иногда и целые группы иностранных студентов. Это не могло не вызвать протеста со стороны Комитета, который предпринимал попытки выселить это семейство из этого дома, но волшебный талисман, который хранили старушки, защищал их ото всех нападок. Таким образом, поселившись там, Боб одновременно получал доступ к общению с большим числом иностранцев и ставил под удар всё наше предприятие. Но конечно же никто из нас в то время не чувствовал никакой опасности, поскольку, хоть все и знали о всемогуществе Комитета, никто никогда персонально не испытывал на себе его давление и силу. В комнате, которую Боб снимал и отапливал дровами, было достаточно холодно, а Боб топил с неохотой, и поэтому, пока не стало тепло, мы там редко бывали и почти не репетировали. Но к весне мы все постепенно перекочевали туда и немного активизировались. Как-то к нему зашел некто по имени Андрей Тропилло с предложением записать альбом в его студии. Мы познакомились, но до записи дело почему-то не дошло.

Также весной мы предприняли ещё одну поездку в Тарту по приглашению Светы Геллерман. Мы с Бобом, Михаилом и Майклом Кордюковым впервые отправились в путешествие на «своем» транспорте – на «Москвиче» нашего нового аппаратчика Владика Шишова. Владик работал с Файнштейном в Онкологическом институте и был рок-интеллигентом и мачо-мэном. Зарекомендовал же он себя в качестве такового, продемонстрировав наивысочайшие качества роуди. Мастерски управляя машиной в клубах табачного и не только табачного дыма, он на ходу одной рукой открывал нам бутылки с «Алазанской долиной», которые почему-то не удавалось открыть никому из тщедушных музыкантов. Я уже толком не помню, что произошло в Тарту, поскольку всегда что-то происходило. Мы сыграли на фестивале в Тартусском Университете, причем были единственной русской группой, и наше выступление осталось незамеченным. А на следующий день мы выступали на открытой площадке на Ратушной площади. Было ужасно холодно, не было времени ни настроиться, ни разыграться, и действовать надо было очень оперативно. У меня пальцы сводило от холода, и я не знаю, что я там наиграл, но было колоссальное возбуждение и масса новых ощущений. Мы всё ещё находились во власти грез о Вудстоке и других фри-фестивалях. И с каждым таким опытом мы приближались к вожделенной мечте. Такого рода опыт уже можно было с чем-то сопоставить.