Над океаном - Владимир Смирнов

— Попробуй не возьми...

— Напрасно, — усмехнулся Агеев. — Я, знаешь, какой добрый? Пусть твой оператор спокойно на югах отдыхает. Считай — обыкновенная подмена. В воздухе командир есть командир, а штурман — штурман. Как положено.

— Значит, тыкать буду, — утвердительно предупредил Кучеров.

— Договорились... Надо и мне полетывать помаленьку.

— Нет необходимости, — буркнул Кучеров.

— Надо! Обязательно.

Кучеров пожал плечами.

Когда они прошли КПП и шагали мимо двухэтажного невзрачного, с зарешеченными окнами здания штаба, их обогнала «пьяная машина» — ЗИЛ-спиртозаправщик. Звучно зашипев воздухом в тормозах, ЗИЛ остановился.

— Товарищ подполковник! — окликнул Агеева водитель-сержант. — Прямо? Я туда же.

— Поехали? — пригласил Агеев Кучерова и, устраиваясь в просторной кабине, осведомился: — Слушай, Тищенко, а чего это ты тут раскатываешь с этим? Балуешься? — Он потыкал большим пальцем за спину.

— Ни в коем случае! — весело улыбнулся маленький загорелый сержант, весь пропитанный запахами керосина, спирта, масел и всего остального перечня ГСМ.

— Узна́ю, балуешь, шкуру спущу!

— Не спустите, товарищ подполковник, — засмеялся сержант и со скрежетом врубил скорость.

— Это почему?

— А потому, что подполковник Агеев — человек дела и справедливый мужик. Это вам любой скажет. Ну, вам-то, понятно, не скажет. Так что не боюсь я вас. Пока не за что бояться. Как завтра — не знаю. — Сержант скосил на подполковника рыжий умный глаз.

— Вот паршивец, — уважительно сказал Агеев и повернулся к Кучерову: — Видал, капитан, что значит распустить личный состав? А ты — «Са-аня!»

— Мой штурман, товарищ подполковник. — Кучеров увидел широко шагающего навстречу Машкова. — Сержант, тормозни. Игорь Михайлович, мне надо. Можно? Разрешите?

— Оч-чень хорошо. И мне надо.

А Виктор Машков шел в штаб, чтоб разыскать там подполковника. Когда рано утром ему передали, что его хочет видеть Агеев, он сразу понял зачем. И все время помнил об этом — и когда стоял на построении, ежась от сырого утреннего озноба, и на завтраке, и когда лежал ,без сна во время предполетного отдыха в общежитии, и даже когда бултыхался, урвав полчасика, в бассейне в спортгородке; помнил и размышлял, куда будет клонить Агеев. Стандартное «Вернись в семью»? Ну, во-первых, подполковник знает его, Машкова, и, во-вторых, он, Машков, знает подполковника. Так что вряд ли. «Вернись...»

Он зябко передернул плечами, вспомнив тот дождь со снегом, гул ночного аэродрома, и себя, дурака, чуть не бегущего по лужам домой, и глаза жены, и жуткое ощущение чужого в доме, в воздухе, в глазах жены. Он замотал головой, отгоняя воспоминания, но это не помогло. Такое плохо помогает, особенно вечерами, а еще хуже ночью, когда спишь и ничего не можешь поделать: ее лицо, руки, голос, вся она приходит к тебе...

Рядом с шумом остановился ЗИЛ-цистерна.

— Машков! — услыхал он и увидел улыбающегося Кучерова, который уже выпрыгнул из кабины. За ним выбирался Агеев. Машков помрачнел, потом, решив, что, чем скорей, тем лучше, козырнул:

— Товарищ подполковник! Старший лейтенант...

— Здорово, Виктор Николаич! — Агеев сунул ему руку и, полуобернувшись, сказал: — Кучеров, мы с твоим штурманцом зайдем ко мне. Добро? Вот и славно. Пошли, Виктор.

В штабе они прошли по коридору, слыша под каблуками гулкие доски пола — здание было старое, строенное еще военнопленными в сорок пятом, — миновали огромную, разноцветно светящуюся доску-стенд «БОЕВОЙ ПУТЬ ЧАСТИ» с летящим над стилизованной картой Европы второй мировой войны фронтовым торпедоносцем-бомбардировщиком Ил-4, и Агеев широко распахнул дверь своего кабинета.

Пройдя в кабинет, Агеев машинально включил радиоприемник, толкнул наружу створки окна и уселся боком с края стола, показав на кресло у окна:

— Садись.

Он порылся в ящике стола, нашел и повертел задумчиво в пальцах какую-то лекарственную упаковку, подумал и решительно, со стуком, задвинул ящик.

— Послушай, Машков. Я не собираюсь предупреждать тебя, что, мол, разговор по душам и все такое прочее. Ты ведь, можно сказать, политработник. Я — давно политработник. И я женат двадцать лет. Ты понимаешь, к чему я?

— Нет, товарищ подполковник.

— Машков, — поморщился Агеев, — не валяй дурака. Ты ж неделю назад в этом кабинете называл меня по имени-отчеству. А через несколько часов вылетаем вместе. Ох, Машков!

— Так, выходит, все-таки по душам, товарищ... Игорь Михайлович?

— Не становись в позу, Машков. Никто тебя не обижал, а я тем более.

— Извините, Игорь Михайлович. Можно вопрос?

— Давай, конечно.

— По-честному?

— Ох, Витя. По-честному, по-взрослому... Ну?

— Чего вы от меня хотите? Скажите сразу, и я сразу отвечу.

Агеев пошевелил челюстью, задумчиво пососал щеку и грустно сообщил:

— Зуб невозможно болит. Пломба полетела. Ты их боишься?

— Дантистов? Не то слово.

— Вот и я — не то слово, — вздохнул Агеев, потыкав пальцем в толстую щеку. — Потому-то и жене боюсь признаться. Сразу шум, крик, к врачу потащит — сама ж врач. А идти все равно надо... Так вот, Витя. Честно отвечу. Тебе надо решить, как все можно забыть.

— Вернуться? — изумился Машков.

Агеев кивнул, внимательно глядя Машкову в глаза.

— А кому это понадобилось, чтоб я решал такое?

— Мне. И тебе.

— Ох, Игорь Михайлович! — почти засмеялся Машков.

Агеев молчал, старательно массируя щеку.

— Зачем? Чтоб я... Чтоб надо мной... Мало мне было позора? Не-ет, товарищ замполит!

Они помолчали. Агеев, скучно покряхтев, осведомился:

— Неужто так-таки и все? Как и не было ничего? Или, наоборот, было?

Машков пожал плечами:

— А вы? Сами-то вы забыли бы? Раз-два — и запросто?

— Преступление... А как насчет амнистии? Ты что ж, крепче трибунала? Так он тоже порой оправдательный.

— Не в том суть, Игорь Михайлович. Там же...

— Ну-ну?

Машков покачал головой:

— Да вы и сами все знаете. Если б еще не известно кто или любовь там, путное что — не так больно, не так не нужно... Нет, не то говорю. Не так подло! Вот... Если б не так не нужно... Подло!

— Кто же?

Машков укоризненно улыбнулся:

— Знаете, у нас в городке ничего не спрячешь. Как в коммуналке живем. Гарнизон! Но не пойман...

— Так скажи. Поймаем.

— А зачем? Что внутри изменится? Была одна баба, станет две. А мне летать надо. С ребятами своими. Понимаете?

— Это я понимаю.

— Вот видите...

— Знаешь, Машков, я другое понимаю: зря мы с тобой этот разговор затеяли. Не будет толку. Больно ты спокоен — значит, либо глуп, либо не дорос морально. Уж не серчай на добром слове... Но ты-то не глуп.

— Не серчаю. А не будет толку — это точно. Спокоен, не спокоен — это дело десятое. Вы только докторам нашим не посоветуйте чего-нибудь насчет моих нервов, очень вас прошу.