Мальчик из трамвая. О силе надежды в страшные времена - Теа Ранно

одну из них, — говорит Аттилио, — я ходил к Железному мосту, тела лежали еще там, посреди буханок хлеба, в муке с кровью… там был священник, он их благословлял. — Аттилио лежит на земле, руки на затылке, глаза смотрят в потолок.

Я стою, опершись о стену, и разглядываю его. Его худоба и черные круги вокруг глаз меня пугают. Нос заострился, во взгляде столько ненависти, что ясно: он может наделать глупостей. Я хочу посоветовать ему быть осторожнее, не искать неприятностей, от одной мысли о том, что он окажется в тюрьме на Виа Тассо под пытками, у меня мурашки по коже. Но он уже взял себя в руки и говорит, что в Риме все дело не только в нехватке хлеба, но и в отчаянии, ненависти, страхе, атмосфера нагнетается и рано или поздно котел взорвется.

— И все эти аресты… — продолжает он. — Людей арестовывают без всякой видимой причины, даже не потому, что ты еврей или коммунист. А знаешь, в чем дело? — Он поворачивается ко мне. — Им нужна рабочая сила.

— В Германии?

— Да даже здесь, в Риме. Нужны рабочие руки разбирать завалы от бомб, чинить железнодорожные и трамвайные пути, укреплять рушащиеся здания… Кто, по-твоему, это будет делать? Немцы? Да как же! — Он смеется, откусывает заусенец, и на пальце у него появляется кровь. Я вспоминаю, как мама укололась иглой, и думаю, что больше не могу видеть кровь.

— И кто все это делает? — спрашиваю я, но только чтобы он не злился.

— Заключенные.

Мы смотрим друг на друга. Я хочу, чтобы он остановился.

Но он продолжает, не делая скидку на мои двенадцать лет, на то, что я хочу хоть немного спокойствия посреди ужаса.

— Немцы наполняют тюрьмы людьми, словно склады рабочей силы. Потом они распределяют мужчин куда нужно: ты туда, ты сюда. А если надорвешься, какая разница? Все равно рано или поздно умирать! — Он снова зло смеется, и мне не нравится его смех. — Жены знают об этом, потому все время ходят под окна тюрьмы проведать заключенных, ждут, пока те покажутся в окне, разговаривают с ними, уверяют, что у них все в порядке, что у детей все хорошо, хоть это и ложь. Но когда муж в тюрьме, ложь нужна всем. Можно кинуть мужу кусок хлеба, потому что там вам не «Гранд-отель», их же там даже не кормят! Они кидают хлеб с улицы в окна. Как Тереза.

— Какая Тереза?

Аттилио смотрит на меня большими глазами.

— Гуллаче! — он почти кричит. — Только не говори мне, что не знаешь.

— Калабрийка, убитая под окнами «Реджина Чели»?

— Да, она.

— Я не знал, что ее звали Тереза, — тихо говорю я.

До тех пор пока у мертвых нет лиц, нет имен, нет истории, они часть моря мертвых, и ты почти не замечаешь их гибели. Но если тебе сообщают имя, кто они, что сделали и почему погибли, тогда в сердце открывается еще одна рана.

— Тереза была беременна, — продолжает Аттилио. — Она пришла к тюрьме вместе со своим старшим сыном и бросала сверток с хлебом в окно. Муж велел ей прекратить, возвращаться домой, но она не слушала, тогда появился немец, тоже приказал ей уходить, но она попробовала бросить хлеб в последний раз… и он ее застрелил… дома ее ждали остальные шесть детей.

— Хватит, — бормочу я.

Аттилио смотрит на меня разъяренно.

— Хватит?! Ты что, дурак? Надо знать такие вещи! Они должны остаться в памяти, чтобы никогда не повториться, понимаешь? Ужасные вещи, перед которыми мы не можем закрыть глаза и заткнуть уши! Вырасти, Мануэ, стань настоящим мужчиной! Это и есть жизнь, какая бы отвратительная она ни была!

У меня кружится голова, свистит в ушах, мне кажется, я вот-вот упаду.

Он продолжает рассказывать, что множество людей побывали на месте, где умерла Тереза, и оставляли там цветы.

— Она станет символом Сопротивления. Немцам недолго осталось. Надеюсь, тут случится, как в Неаполе, где люди решили: с них хватит, и устроили такой конец света, что немцам пришлось бежать.

— Это случится и здесь? — спрашиваю я, стараясь забыть о Терезе Гуллаче, которую застрелили на глазах собственного сына.

— Должно, — в голосе Аттилио нет уверенности.

Я знаю, о чем он думает. В Риме есть папа, и гнев людей затухает перед обещаниями рая.

Даже хорошо, что маму увезли в Германию, она там в большей безопасности.

Глава 19

А потом приходит радость! Рано утром она ловит меня еще во сне, врывается в дом с криком: «Союзники здесь! Они приехали!»

Я бегу к окну. Это Челесте сообщает всем великую новость, ее голос наполнен счастьем, она кричит, что союзники прибыли, что война закончилась, наконец-то закончилась.

Открываются балконы и окна, на Виа делла Реджинелла поднимается суматоха, в это почти никак нельзя не поверить:

— Что, правда? Разве возможно?

Распахиваются двери, люди выходят на улицу.

— Да, они приехали, это все правда, — продолжает кричать Челесте. Она такая счастливая, что кажется еще красивее. Вот только жаль, что из некоторых окон в нее летят оскорбления, брань. Ее называют шпионкой, кричат, что она продалась, говорят ей жестокие, страшные вещи…

Она растерянно оглядывается.

Все, что люди держали внутри, пока немцы и фашисты были хозяевами, сейчас выплескивается на нее с такой злостью, что она вынуждена закрыть окно и спрятаться дома.

Но кому какое дело до Челесте, до оскорблений и ругательств?

— Они здесь! Наконец-то они здесь! — я иду по дому и кричу.

Дяди и тети просыпаются и сначала не понимают.

— Союзники, — говорю я. — Они здесь, в Риме!

Я мигом сбегаю по ступенькам, люди кажутся пьяными, выходят из домов, как узники из тюрьмы, ослепленные солнцем, они словно не понимают, где находятся. Я вижу лица, которых не видел месяцами, мужчин, про которых думал, что их поглотили идущие в Германию поезда, тюрьма или Тибр, вижу людей, которые будто пережили под землей длиннейшую зиму.

От портика Октавии я бегу к театру Марцелла, а оттуда — к площади Венеции.

По улицам едут джипы, грузовики, гусеничные тракторы, фургоны, нагруженные всем на свете (даже пивом, как мне потом скажут), солдаты смеются, бросают сигареты и плитки шоколада, а с улицы со всех сторон раздаются аплодисменты. Это такое счастье, эйфория, которую не описать.

Наконец-то свободны! Свободны! И в безопасности! Никаких самолетов-бомбардировщиков, тюрем, допросов, пыток, покушений, взрывающихся мостов, женщин, убитых за кусок хлеба, сирот и вдов, трупов в раскопках, трупах по сторонам улиц, больше в жизни не будет ничего страшного, и нас ждет только хорошее!

Люди обнимаются, взрослые и дети, у