Убейте льва - Хорхе Ибаргуэнгойтия

Куснирас, вне себя от злости, бежит за ней, но теряет ее из виду. Она исчезает в полутьме музыкального салона. Он следует за ней, отворачиваясь от исполненных чрезмерного благоволения физиономий доньи Чониты Пофартадо и доньи Кресенсианы Ройсалес, желающих поговорить с ним; пересекает музыкальный салон и попадает на пустынную террасу.

Оглядывается вокруг. Парк тускло освещен бумажными фонариками, которые Ангела в минуту своих китайских увлечений решила развесить на деревьях. Он видит, как неподалеку что-то шевелится. Бросается в специально насажденные заросли с криком «Пепита!» и вздрагивает от испуга при виде внезапно ожившего леса и пускающихся врассыпную, подобно вспугнутым кроликам, влюбленных парочек.

Куснирас тонет в темном массиве парка с воплем: «Пепита!».

Глава XXI. Окончание празднества

Простофейра, пользуясь своими правами участника квинтета, откладывает скрипку в сторону, устраивается поудобнее на стульчике и берет в руки блюдо с яствами, принесенное ему лакеем, который никак не может понять, должен ли он обслуживать его как гостя второго сорта или как нанятого на вечер музыканта. Простофейра начинает не спеша обсасывать лангусту, отхлебывать шампанское и наблюдать со своего места на высокой эстраде, как великосветское общество — подобно стаду баранов, прущему к пропасти, — медленно, но верно заглатывается дверным проемом столовой, откуда слышится звяканье ножей и вилок, сливающееся с шумом разговоров не всегда занимательных, но порой способных стереть с лица земли того или иного из присутствующих. Через эту же дверь обратно просачиваются с полными тарелками в руках гости, которые бегут от толчеи и ищут спасения в обширном и полупустом зале, где можно расположиться на стульях, расставленных у стен для престарелых или отвергнутых дам.

Куснирас, взволнованный, но внешне спокойный, входит в зал из салона, где стоит телефонный аппарат, и направляется к столовой, но, увидев Простофейру, меняет намерение и поворачивает к нему.

Увидев человека, перед которым он благоговеет, Простофейра давится куском.

— Вы не видели сеньориту Химерес? — спрашивает Куснирас, не обращая внимания на кашель вопрошаемого.

Он искал ее в парке за каждым кустом, в музыкальном салоне, по всем углам, среди толпы в столовой, в туалетных комнатах, ходил на кухню и опрашивал слуг, звонил ей домой по телефону узнать, не вернулась ли она, расспрашивал гостей, но, увы, безуспешно.

— Я видел, как она поднималась по лестнице, — говорит Простофейра, — впрочем, это было давно.

Куснирас, позабыв поблагодарить Простофейру за информацию, уже готов подняться по лестнице, но из дверей столовой его подзывает Ангела. Он спешит к ней и по дороге наталкивается на дона Чефоро Эспонду и дона Аристидеса Гранбосо, выходящих из столовой с полными до краев тарелками и комментирующих свой недавний разговор с Бестиунхитраном:

— Какой изумительный человек!

— И какая светлейшая голова!

Ангела говорит Куснирасу:

— Мы упустили прекрасную возможность. У стола было много народу, и никто бы не заметил, как его кольнули. Где эта глупая Пепита?

— Я ищу ее уже полчаса и не могу найти.

Ангела озабоченно потирает щеку.

В эту минуту, одним глазом косясь на тарелку, другим — на мимо идущих пышных девиц, выходит из столовой Бестиунхитран вместе с Банкаррентосом, доном Бартоломе Ройсалесом и доном Карлосиком — все многозначительно улыбаются и удовлетворенно переговариваются, как и подобает новым союзникам.

— …думаю, это пойдет на пользу государству, — говорит Ройсалес, ранее никогда не забивавший себе голову интересами государства.

— Лицемер! — шепчет Ангела.

Бестиунхитран при виде Ангелы наклоняет голову, улыбается и говорит:

— Все просто чудесно, сеньора.

Ангела, мило улыбаясь, также наклоняет голову и говорит:

— Я рада, что вам нравится ужин, сеньор маршал.

— Бутылку «Blanc des Blancs» для сеньора маршала, — громко приказывает дон Карлосик метрдотелю, который находится на другом конце зала.

Четверо мужчин удаляются, обсуждая свое мирное соглашение.

— Если Пепита не появится, мне придется пристрелить его, — говорит Куснирас, глядя на дюжую спину Бестиунхитрана, остановившегося перекинуться словом с доном Игнасио Пофартадо.

— Пепе, я тебе сказала, что не хочу крови. Кроме того, ты подвергаешь себя опасности, — говорит Ангела.

— Если мы не покончим с ним сегодня, то не скоро его увидим.

Донья Чончита Даромбрадо и Кончита Парнасано выходят из столовой.

— Вы не видели моей дочери Секундины? — спрашивает донья Чончита.

— Нет. А вы не встречали Пепиту? — спрашивает Куснирас.

— Нет, — отвечает донья Чончита.

— Тинтина тоже нигде не видно, — говорит со значением сеньорита Парнасано.

Ангела встревоживается.

— Не натворил бы чего-нибудь этот разбойник! — говорит она и идет искать его в парк.

Донья Чончита и сеньорита Парнасано поднимаются вверх по лестнице. Куснирас, оставшись в зале, смотрит на Бестиунхитрана, который в этот момент пригубливает шампанское, и сначала сует руку за пазуху, затем в карман смокинга, перекладывая пистолет. Держа руку в кармане, деревянной решительной походкой он идет прямо к спине своей жертвы, которая хохочет, слушая анекдоты дона Бартоломе.

Но до цели он не доходит. Кончита Парнасано, испуганная и бледная, спускается с лестницы, идет к Куснирасу и останавливает его, хватая за локоть:

— Пепита покончила с собой!

Куснирас отупело глядит на нее.

— Поднимись, она в спальне Ангелы, — говорит Кончита и направляется в столовую в поисках Убивона.

Куснирас бросает последний взгляд на лопатки Бестиунхитрана, поворачивается и шагает вверх по лестнице.

В холле второго этажа он встречает донью Чончиту, которая лупит по шекам менее удачную из своих двух дочек и задает ей ненужные вопросы:

— Почему ты тут, наверху? И почему твои нижние юбки в руках этого сопляка?

При виде Куснираса она придерживает язык и скрывается, толкая перед собой дочку, в спальне дона Карлосика.

В будуаре Ангелы разлита полутьма, светит только ночник. Тинтин, еще не выпустив из рук нижние юбки Секундины, как зачарованный смотрит на тело Пепиты Химерес, возлежащее на августейшем ложе хозяйки дома.

Там, где недавно зачиналось празднество, в вестибюле дома Беррихабалей, Ангела, скрывая волнение, и дон Карлосик, не ведая, что на втором этаже его дома лежит мертвая поэтесса, провожают Бестиунхитрана и его свиту. Бестиунхитран целует Ангеле руку и говорит:

— Это был замечательный вечер по многим причинам, но вы, донья Ангела, были главной из этих причин.

Ангела улыбается. На какой-то миг тщеславие хозяйки дома заглушает в ней гуманные чувства и патриотическое рвение, и она забывает не только о самоубийце в своей спальне, но и о том, что прием с самого начала был задуман с целью отправить в мир иной того, кто, жив и невредим, стоит перед ней и рассыпается в благодарностях.

Глава XXII. Антракт

Пепита Химерес была погребена как должно, по-христиански, благодаря вовремя распущенным лживым слухам и медицинскому свидетельству доктора Убивона, где было сказано, что поэтесса скончалась от разрыва сердца.

— Она уже давно болела, — говорил он на каждом углу.

Похороны были торжественными и собрали множество зрителей. Присутствовал цвет пончиканского общества. Перед открытой могилой падре Ирастрельяс говорил о добродетелях покойной.

— Его слово гораздо больше трогает, чем то, что мямлил Убивон при погребении дона Касимиро, — заметила Кончита Парнасано донье Кресенсиане Ройсалес.

В действительности обе речи были схожи как две капли воды, только падре Ирастрельяс уснастил свою латинскими фразами, взятыми из заупокойной мессы, да выглядел в сутане и кружевной накидке гораздо импозантнее, чем Убивон в своем потертом костюме.

Пепе Куснирас — строгий траурный костюм, опущенный долу взор и прижатая ко лбу рука — выступал в роли безутешного жениха. Пончиканские сеньориты теперь, когда он стал свободен, горели желанием бросить ему перчатку и, поглядывая на него, шептали:

— Ой, как ему к лицу черное.

Замужние говорили:

— Сразу видно, он ее обожал.

Кончита Парнасано думала про себя:

«Если бы они знали, что он убил ее своим равнодушием!»

Впрочем, все скоро об этом узнали, ибо, как только покойницу предали земле, сеньорита Парнасано не смогла устоять перед искушением и решила покончить с версией о разрыве сердца.

— Я первая увидела умершую… и кое-что еще, — говорила она.

Со временем Пепита вошла в пончиканскую мифологию как самая первая самоубийца республики.

— Не пиши стихи, — предостерегали матери своих дочерей-стихоплеток, — видишь, чем кончила Пепита Химерес.