Темные тайны - Ханс Русенфельдт

Лена кивнула, и, к своему изумлению, Торкель услышал, как произнес: «Продавайте себя дорого».

Лена кивнула ему с улыбкой, развернулась и пошла. Торкель несколько секунд постоял, глядя, как она удаляется вдоль по улице, в лучах светящего за окном солнца. Он постарался выбросить ее визит из головы и развернулся, чтобы вернуться к работе и коллегам.

Но испытания на этом не закончились.

К нему, прихрамывая, подошел Харальдссон. По его серьезному взгляду Торкель понял, что Харальдссон хочет поговорить. О том, что Торкель до последнего откладывал и о чем его уже трижды просила Ванья.

— Когда кто-нибудь говорит, что мы будем работать поблизости друг от друга, как тебе кажется, что это означает?

Харальдссон лежал на своей половине двуспальной кровати, сцепив руки на затылке и глядя прямо перед собой. Рядом с ним лежала Йенни, подсунув две подушки под попу и упершись ступнями в матрас. Она периодически выпячивала низ живота в сторону потолка, в который бесцельно уставился ее муж. Часы показывали 22:30.

Они только что занимались любовью.

Или трахались.

Или даже нет, если не кривить душой. Харальдссон, повинуясь чувству долга, слил в жену сперму, а его мысли между тем пребывали совсем в другом месте.

На работе.

На встрече с Торкелем, во время которой Харальдссон сообщил ему, что Хансер — вопреки высказанному Торкелем пожеланию — попыталась отстранить его от расследования.

— Это, скорее всего, означает, что люди будут работать вместе, — ответила на его вопрос Йенни, одновременно вновь отрывая бедра от матраса, чтобы сделать спуск к пребывающей в ожидании матке еще круче. — Над одним делом. Ради одной же цели, разве нет?

— Хм.

По правде говоря, Йенни слушала вполуха. Ситуация была для нее далеко не нова. С тех пор как у Тумаса появилась новая начальница, он в основном говорил о работе, а разговоры о работе выливались в обсуждение его недовольства. То, что мишенью его раздражения на этот раз являлась Госкомиссия, а не Керстин Хансер, мало что меняло.

Новые слова, старая мелодия.

— Ты знаешь, что имеет в виду Торкель Хёглунд из Госкомиссии, говоря «работать поблизости друг от друга»?

— Да, ты же сказал.

— Вовсе нет! Когда я стал выспрашивать у него, как он представляет себе наше сотрудничество, то выплыло, что мы вообще не будем работать вместе. Разве это не чертовски странно?

— Да, совершенно непонятно.

Йенни воспользовалась его собственными словами, сказанными за ужином, — хороший способ изображать, что ты в теме, на самом деле в нее не вникая. Работа мужа не была ей безразлична. Напротив. Она очень любила слушать обо всем, от безмозглых фальшивомонетчиков до деталей ограбления транспорта с ценностями, произошедшего позапрошлым летом. Но вот появилась Хансер, и рассказы о полицейской работе уступили место долгим лекциям о несправедливости.

Горечь.

Жалобы.

Ему надо подумать кое о чем другом.

— А знаешь, к кому ты можешь быть действительно очень, очень близко?

Йенни повернулась к нему и запустила руку под одеяло, нащупывая его безжизненный пенис. Харальдссон повернулся к ней с таким видом, будто ему уже залечили три зуба и только что сообщили о наличии дырки в четвертом.

— Опять?

— У меня овуляция.

Рука достигла цели и ухватилась. Стала сжимать. Мягко, но требовательно.

— Опять?

— Думаю, да. У меня утром на полградуса поднялась температура. Лучше не рисковать.

К своему удивлению, Харальдссон почувствовал новый прилив крови. Йенни полностью перебралась на его половину кровати и улеглась спиной к нему.

— Давай сзади, тогда ты проникаешь глубже.

Харальдссон лег на бок, занял нужную позицию и легко скользнул в нее. Йенни повернулась к нему вполоборота.

— Мне завтра рано вставать, поэтому не стоит растягивать на всю ночь.

Она погладила Харальдссона по щеке и опять отвернулась. Взявшись за бедра жены, Тумас Харальдссон дал волю мыслям. Он еще им покажет.

Всем.

Раз и навсегда.

Он дал себе слово раскрыть убийство Рогера Эрикссона.

~ ~ ~

Пока Харальдссон пытался оплодотворить жену, не покушаясь на ее ночной сон, человек, который не был убийцей, сидел в халате примерно в километре от него, в спорадически освещенном районе с частными домами, и следил за ходом расследования. По интернету. Он сидел в темноте, освещенный лишь холодным светом экрана, в помещении, которое гордо именовал рабочим кабинетом. Местная газета по-прежнему много писала о происшествии — он не мог заставить себя называть это убийством, — хотя теперь уже не столь часто сообщала новые подробности. Сегодня основное внимание уделялось «школе в шоке» с четырехстраничным репортажем из Пальмлёвской гимназии. Высказаться, похоже, дали всем, от персонала столовой до учеников и учителей. «Большинство из них вполне могли бы помолчать», — заключил человек, который не был убийцей, вчитываясь в каждую шаблонную строчку, в каждую полную клише цитату. У всех вроде бы имелось собственное мнение, но сказать им было нечего. Местная газета смогла также рассказать, что прокурор принял решение о задержании мальчика того же возраста при минимальной степени подозрения в причастности. Вечерние газеты сообщали больше. Знали больше. Освещали подробнее. На сайте «Афтонбладет» говорилось, что мальчик ранее терроризировал и избивал жертву и, очевидно, явился непосредственной причиной того, что убитый сменил школу. Автор статьи с фотографией в полный рост сделал и так трагическую историю еще более душераздирающей, написав о том, как затравленный мальчик, отделавшись от своих мучителей, поднялся и начал новую жизнь, обрел в новой школе новых друзей и уже начал смотреть в будущее с надеждой, когда подвергся бессмысленной жестокости. Все рыдают.

Человек, который не был убийцей, прочитал трогательный текст и предался воспоминаниям. Хотел бы он, чтобы этого не случилось? Определенно. Но так думать нельзя. Уже случилось. Значит, ничего не изменить. Раскаивается ли он? В общем-то нет. Раскаяние означало для него, что он поступил бы иначе, возникни та же ситуация снова.

А он не поступил бы иначе.

Просто не мог.

Слишком многое было поставлено на карту.

Он перешел на сайт газеты «Экспрессен». Там под рубрикой «В настоящий момент» имелась заметка с заголовком «Подозрения в отношении задержанного убийцы из Вестероса ослабли». Плохо. Ели полиция отпустит этого юношу, она начнет новые поиски. Он откинулся на спинку офисного кресла, как делал всегда, когда ему требовалось подумать.

Он думал о куртке.

О зеленой куртке «Дизель», запихнутой в коробку у него за спиной. О куртке Рогера. Допустим, ее нашли бы у арестованного молодого человека дома.

Мысль на первый взгляд эгоистичная, равно как и действие. Лжесвидетельство с целью переложить вину на ближнего. Аморальный прием с целью эгоистично избежать последствий собственных действий.

Но так ли это на самом деле?

Человек, который не был убийцей, мог бы помочь родным и друзьям Рогера. Они смогли бы перестать размышлять над тем, кто же погубил жизнь парня, и на сто процентов посвятить себя столь важной психологической переработке скорби. Он мог бы закрыть вопрос. Помочь всем жить дальше. Это дорогого стоит. В качестве бонуса он еще повысил бы процент раскрываемости дел у полиции Вестероса. Чем больше он думал, тем больше это представлялось ему неэгоистичным поступком. Просто благим деянием.

Ему не потребовалось долго стучать по клавишам, чтобы узнать, кого задержала полиция. Леонарда Лундина. Его имя широко обсуждалось в чатах, на форумах и в блогах. Интернет — это фантастика.

Вскоре он уже имел и адрес.

Теперь он может помочь всерьез.

~ ~ ~

Себастиан посмотрел на часы — в который уже раз? Он не знал. 23:11. В прошлый раз было 23:08. Неужели время может так тянуться? Ему не сиделось на месте. Он не хотел оставаться в этом городе, в этом доме. Что же делать? Расположиться в кресле, читать книгу и чувствовать себя как дома. Невозможно. Это жилище он не воспринимал как дом, даже когда действительно жил в нем. Себастиан уже прошелся по всем ТВ-каналам, не найдя ничего интересного. Поскольку он не пил, бар его не интересовал. Не увлекала его и мысль покопаться среди оставшихся от матери флаконов и шариков с ароматическими маслами и скользнуть в расслабляющую/освежающую/гармоничную/энергетическую ванну в просторной и почти роскошной ванной комнате, служившей матери убежищем и являвшейся единственной комнатой, которую она (если Себастиану не изменяла память) заставила мужа дать ей обставить и оборудовать самостоятельно. Ее комната в Его доме.

Себастиан некоторое время побродил по вилле, открывая шкафы и ящики. Отчасти им двигало чистое любопытство — он всегда открывал шкаф в ванной у людей, у которых гостил, — но он был вынужден признать, что двигало им еще и желание посмотреть, что произошло в доме после того, как он его покинул. Складывалось определенное впечатление, что, по сути, ничего. Изысканный фарфор из Рёрстранда[7] стоял на своем месте в белой угловой горке, декоративные тканые украшения и скатерти для каждого торжества и времени года лежали в гардеробах отглаженными. Правда, имелась масса новых бессмысленных украшений из стекла и фарфора и разных сувениров, привезенных из поездок и отпусков, которые соседствовали на полках за закрытыми дверцами шкафов с подарками из совсем другой жизни: с подсвечниками, вазами — из другой эпохи — и пепельницами. Предметы, редко или никогда не использовавшиеся, сберегаемые лишь по той причине, что их принес в дом кто-то другой, — считалось, что невозможно избавиться от них, не показавшись неблагодарным или (упаси Господи!) не создав впечатления, будто ты обладаешь лучшим вкусом, чем даритель. Конечно, имелись вещи, которых он прежде не видел, но дух в доме оставался тем же. Несмотря на новую мебель, снесенные стены и современные элементы в освещении, в глазах Себастиана дом представлял собой море бессмысленности, которая создавала лишь впечатление, что жизнь у Бергманов текла так же спокойно, размеренно и с оглядкой, типично для среднего класса, как ему помнилось. Один вид оставленных вещей приводил его в еще большее уныние и вызывал ощущение невероятной усталости при мысли о том, что ему придется заниматься всем этим дерьмом. Отделываться от него.