Мемуары - Лени Рифеншталь

Случайно удалось привнести в фильм нечто потрясающее.

Однажды я стояла перед киностудией на Цицероштрассе, что неподалеку от Курфюрстендамм, и ждала такси. Дождь лил как из ведра. Неожиданно ко мне подошел господин небольшого роста и предложил встать под его зонт.

— Вы фройляйн Рифеншталь?

— Да, а… — я посмотрела на него с удивлением.

— Я Эрнст Удет,[135] — продолжил он почти застенчиво. — Можно подвезти вас домой?

— Как мило с вашей стороны, с большим удовольствием.

От радости я очень разволновалась, ибо «Эрнст Удет» — это звучало. Кто же не знал лучшего в мире мастера высшего пилотажа? Он принял приглашение выпить рюмку коньяку. Беседа становилась все оживленней, словно мы знали друг друга не один год. Тут мне пришла в голову сумасшедшая идея.

— Не согласились бы вы принять участие в съемках моего фильма и продемонстрировать, например, спасение людей в горах?

— Это было бы замечательно, — ответил Удет с сияющими после нескольких рюмок глазами.

— Ну и отлично, — сказала я, — нужно познакомить вас с доктором Фанком. Он как раз работает над сценарием, в который отлично вписались бы эпизоды с вашим участием.

Так Эрнст Удет стал приобретением для кино, а для меня — началом личной трагедии.

Познакомился с У детом и Шнеебергер. Между ними быстро установились дружеские отношения. Удет был героем мировой войны. В составе Рихтхофенской авиаэскадры, он получил как самый успешный немецкий летчик-истребитель все мыслимые награды. Австриец Шнеебергер, будучи молодым лейтенантом, за бой в горах с итальянцами был награжден золотой медалью «За отвагу». Между ними обнаружилось много общего.

Эрни, как друзья называли Удета, шутил, что мы со Шнеебергером прицепились друг к другу как репьи, и, действительно, стоило нам только разлучиться на несколько часов, как сразу же начинались звонки. С годами наши отношения становились все более близкими — разлука казалась немыслимой. Поэтому у другого мужчины не было шансов заполучить меня, хотя претендентов всегда хватало. Столь глубокие чувства даже раздражали Удета. Он прожигал жизнь с удовольствием, окружал себя легкомысленными женщинами, ко всему относился просто, искал только наслаждений. В фешенебельном ресторане «Хорхер» был завсегдатаем. Во всех ночных заведениях его обожали. Он с удовольствием и много пил, всегда был весел и остроумен. Свои рассказы о полетах с Герингом он дополнял забавными карикатурами и насмешливыми стихами. Пародии эти действительно были мастерскими.

Как-то он отвел меня в сторону и стал серьезно убеждать, что жизнь, которую я веду, станет для меня концом карьеры. По его мнению, нельзя лишать себя всего из-за любви к Снежной Блохе. Ему стало известно, что мы сейчас переживаем финансовые трудности.

— Я познакомлю тебя с богатыми друзьями, кому-то ты можешь понравиться и тогда из Золушки превратишься в принцессу.

Я засмеялась:

— Сумасшедший, счастливей, чем со Снежной Блохой, я вообще быть не могу. А карьера — дело второе. Что же касается денег, то я умею жить скромно, без помощи родителей.

Отец, кстати, даже не догадывался о моих затруднениях.

Я рассказала Удету, какой горькой была моя любовь к Отто Фроитцгейму и какое разочарование пережила с Луисом Тренкером. Шнеебергер стал первым мужчиной, с которым я в течение почти трех лет разделяла счастье взаимной любви.

Но Эрни не оставил своих попыток: звонил мне почти ежедневно и однажды попросил принять приглашение на ужин в «Хорхере». Пришло примерно человек десять. Дамы — в элегантных вечерних туалетах, господа — в смокингах. Стол был по-праздничному украшен цветами и свечами. В своем простеньком платье я чувствовала себя в таком обществе неуютно. Слева от меня сидел мужчина приятной внешности с проседью в волосах. Удет представил его как банкира — имя у меня в памяти не отложилось.

После закусок сосед по столу неожиданно взял мою левую руку с красивым перстнем на пальце — белая гемма из слоновой кости на черном фоне.

— Такой красивой руке это кольцо не подходит, завтра вы получите брильянт, он вас порадует, — изрек банкир.

Я с удивлением посмотрела на наглеца. К сожалению, будучи еще неопытной, чтобы остроумным ответом обратить подобное заявление в шутку, я порывисто встала из-за стола и, ни на кого не глядя, вышла из зала. Удет уговаривал меня вернуться, но я страшно разозлилась на него за эту глупую историю.

Меж тем подготовительные работы к съемке нового фильма закончились, и в конце января 1929 года мы приехали в Энгадин, разбив лагерь на глетчере Мортерач.[136] Вначале Пабсту предстояло снять в сжатые сроки все игровые сцены. Стояли сибирские морозы, каких здесь не бывало уже несколько десятков лет. Температура опустилась до 30 градусов. Работать в таких условиях было непросто. Пабст без помощи Фанка с трудом находил подходящие сюжеты. Для игровых сцен, среди которых было много ночных, требовалась отвесная скала и яркое освещение! Но там, где были ледяные скалы, не было электричества. Однако недалеко от гостиницы «Мортерач» Фанк нашел отвесную глыбу высотой с дом. Ее поливали водой до обледенения. Для крупных планов удалось соорудить покрытое глубоким снегом подножие скалы.

Съемки под руководством Пабста продолжались месяц. Из-за жуткого мороза приходилось часами сидеть, закопавшись в снег, пронизывающий ветер бросал в лицо льдинки-кристаллы, царапавшие кожу; я обморозила бедра, заболела циститом, от которого не могла избавиться до конца жизни. Мои партнеры, Густав Диссль и Эрнст Петерсен, мерзли так же, как и я. Дисслю доставалось больше всех, ведь в некоторых сценах на нем была только сорочка. При съемках отдельных эпизодов в дополнение к ветру включались вентиляторы, делавшие снежную вьюгу еще невыносимее. Нам часто приходилось прерывать работу, чтобы отогреться у кухонной плиты. Мы меняли одежду и снова выходили на мороз. Как я завидовала коллегам, работавшим в защищенном от ветра и непогоды павильоне.

После многочасового пребывания на морозе на лице появлялись глубокие морщины и я выглядела смертельно усталой и изможденной. Приходилось даже пить коньяк, так как без спиртного подобные нагрузки выдержать было невозможно.

Работа под руководством Пабста стала для меня событием. Я впервые почувствовала себя настоящей актрисой. Доктор Фанк абсолютно не понимал моей внутренней сути и, реализуя свой идеал женщины, пытался сделать из меня наивную, мягкую Гретхен, что совершенно не соответствовало моей внутренней сути. В результате я почти всегда чувствовала себя довольно скованной.

Пабст же первым открыл во мне и режиссерский дар. При съемке одной игровой сцены он сказал:

— Лени, погляди влево.

Но я сделала наоборот, и Пабст понял почему. Он крикнул мне:

— Ты сейчас актриса, а не режиссер.

— Как это? — спросила я.

— Ты как-будто глядишь в видоискатель камеры, где «влево» означает «вправо», а «вправо» — это «влево».

Пабст был прав. Благодаря Фанку я привыкла видеть сюжеты с точки зрения режиссера.

Обморожения оказались настолько серьезными, что пришлось для лечения на несколько недель прервать работу. А пока снимались полеты с участием Удета. Это была его первая работа в кино, и он предложил оператору снимать прямо из самолета. Сделать это было не так просто, поскольку Шнеебергер проходил в договоре с киностудией лишь как ассистент. Эрни как-то удалось выцарапать его на несколько недель.

Все мы считали Удета замечательным человеком, он совершал сумасброднейшие акробатические трюки. Мы, затаив дыхание, следили, как он стремительно проносится на своей серебристо-красной машине мимо отвесных скал, едва не задевая их крылом.

Я испытывала к Удету большую симпатию, но одновременно и злилась на него. Он добился у Зокаля, чтобы Снежная Блоха жил не у нас в гостинице «Мортерач», а в Санкт-Морице, в роскошном отеле, где у чудо-пилота были обширные покои. В первый раз мы со Снежной Блохой оказались разлученными. И, когда съемки с участием Удета заканчивались, они оба улетали в Санкт-Мориц. Я страдала от разлуки больше, чем Ганс. Он познакомился с новым, до этого не известным ему миром, где были красивые и элегантные женщины, всегда окружавшие Удета. До меня доходили слухи о необузданных пиршествах, затягивавшихся до самого утра. Постепенно я стала беспокоиться и впервые почувствовала что-то вроде ревности. Скорее всего это был страх потерять любимого человека. Шли последние счастливые дни, проведенные с ним.

По окончании съемок с участием Удета Шнеебергера отозвали в Берлин на киностудию УФА.

Съемки с Фанком начались в марте в хижине Дьяволецца. Канатной дороги еще не существовало. Хижина выглядела неухоженной, и потому мы перенесли наш постоянный лагерь в «Бернинахойзер», откуда нам почти ежедневно приходилось проделывать до места съемок многочасовой путь среди ледовых глыб и отвесных скал Пиц-Палю. Горы очень походили на Альпы. Работать становилось все труднее и труднее.