Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

всю жизнь с волчьим билетом – без образования ты ничего не достигнешь! Имея образование, ты хотя бы с интеллигентными людьми будешь общаться». В Барнауле дед работал литейщиком на медеплавильном заводе. Эркки с мамой долго жили на окраине города в старом кирпичном здании с высокими потолками, длинными лестницами и коридорами, вид был на парк, куда он бегал играть. Его фамилию русифицировали – Кенёсин, с ударением на «ё».

Мать об отце Эркки ничего не рассказывала. Он, судя по себе, догадывался, что тот был рыжий, крепко сбитый, вспыльчивый, любил выпить. Когда дед умер, мать исхитрилась бежать из Сибири, они переехали в Алма-Ату, где она преподавала в школе английский. Ее очень ценили, делали ей подарки несколько раз в году, родители учеников стояли у дверей, задавали много вопросов, ученики ее тоже любили, все хотели общаться и с ним тоже. Они жили в большой просторной квартире в самом центре города посреди причудливых домов со ставнями и шпилями, всюду росли пушистые тополя, золотились извилистые акации. Жизнь в этом городе текла иначе, здесь все были как во хмелю.

«Лукавый город Алма-Ата, – говорил Эркки, – так просто его не поймешь, а не поймешь, он и пройдет мимо тебя».

Он отслужил в Амурской дорожно-строительной бригаде. С легкой усмешкой рассказывал мрачные армейские истории. Армия оставила на его коже шрамы; армия из него выпирала обломками, выглядывала ухмылками, вырывалась пошлыми шуточками; дурными привычками обжилась в его характере армия навсегда; и многими неприятностями, что постигли его после, Эркки был обязан армии. Я заслушивался его повестями о том, как он колесил с хиппанами по Союзу, жил в Казахстане, ездил в Бухару. В его историях были и покойники, которых хранили в колодцах, и спящие в гробах в ожидании своей смерти старики, и под гусеницу БТР-50 упавший друг; он знал, что такое кушнарь и каннабисное молочко, и как черняшку варят, и многое другое. После возвращения в Эстонию жизнь его пошла по крутой колее, она везла его не в мягком вагоне, не всегда с приятными попутчиками, не церемонилась с ним жизнь, не считалась с его желаниями и врожденными талантами, она швыряла Эркки Кенёсина, а ему что в лоб, что по лбу, знай повторяет: «Скользить по лезвию бритвы – моя судьба».

От мяса воротило, запах меня преследовал и по ночам дома, я подумывал перейти в бригаду Эркки: «А что? – думал. – Нацеплю маску да пойду шататься по лесам, ворон пугать!»

– Нет, конечно, ты можешь. – Эркки пожимал плечами: – Но что толку?.. Ну, перейдешь ты ко мне, и что?.. Со мной тебе лучше не станет. Ты меня через месяц возненавидишь. Я ж тебя буду подымать, как и остальных, гнать в грязь на ночные стрельбы… Нет, ты лучше подумай… Сходи, посмотри разок хотя бы…

Я согласился.

Поздно вечером на скамейке мы с ним допиваем пиво, ждем наступления ночи: я жду машины из Польши, он ждет клиентуру; тишина, слышно только, как щелкают вентиляторы; в Holy Gorby кто-то разбил шары на бильярде. Эркки поругивает менеджеров:

– Вертухаи гребаные, совсем ничего человеческого за душой, на улицу из-за них сбежали… – Он старается говорить, понижая голос, немного воровато оглядываясь на окна, где размещаются квартиры старожилов и некоторых менеджеров, что перебрались сюда совсем, с семьями, и по вечерам, душным и насыщенным ароматами, из открытых окон доносятся звуки компьютерных стрелялок, голоса, ругань, смех или дурацкая музыка. – Даже не посидеть внутри… Могли бы у себя наверху блядский шансон свой крутить… – Я с ним соглашаюсь, киваю, и тоже поглядываю на окна. Между тем, Эркки продолжал: – Прикинь, выгоняют нас в коридоры, заняли лучшие места, и так жизни никакой… А мы не люди, что ли? Нам что, внизу без воздуха ютиться или вот тут вот сидеть… Мужики недовольны… А рычат на меня! А эти – ведут себя как свиньи. И зачем они нужны, что они делают? Сидят и считают наши часы, распределяют наряды, решают, кому в поле, а кому в овраг, кому в цех, а кому в казематы – на киче сушиться или собаку кормить… Кстати, знаешь, да, что Шпала вертухаем в тюрьме работал?

Я не знал.

– У вас, в Батарейной, недолго, год или два, сразу после армии, когда вернулся, а потом бросил, когда весь этот рэкет повалил. Меня это застало врасплох. Я часто у них бывал, мы с Лутей тусили. Как-то сидим, пиво пьем, Marillion слушаем, вдруг Шпала заваливает с двумя бугаями, тащат типа какого-то, глаза залеплены, кляп во рту, руки шнуром за спиной скручены… Я думаю: что такое?.. Они бросают его на пол и в ванной воду набирают. Шпала музыку выкручивает погромче. Пиво пить охота пропала, встал и ушел, а они там остались… Представь, того парня пытали под Marillion, под эту сентиментальную музычку! Это был слишком крутой поворот для меня. Вот только мы обменивались книжками, смотрели футбол, видик крутили, и вдруг парня пытают в ванной… Что произошло? Тогда я и задумался всерьез над тем, что мать говорила: иди учиться! И пошел…

Это я помнил. У него была прекрасная мама, тихая, хрупкая, бледная, с проницательным взглядом женщины из глубинки. Она преподавала эстонский язык на дому. Я поучился у нее немного, с меня денег она не брала, но я обязательно приносил какой-нибудь еды, сосиски или бабушкины пироги. У них не было дома мяса и молока, но всегда был кофе, который им присылали родственники из Финляндии. Она и Эркки вдвоем писали им письма. Он добросовестно учил эстонский и финский. Они, конечно, писали с ошибками, мать просила родственников исправлять их писанину и присылать письма с поправками обратно, по вечерам они садились за стол и серьезно изучали свои ошибки, переписывали исправленное наново, а потом писали очередное письмо, с большой серьезностью, даже торжественностью. Я смотрел телевизор в гостиной, а они усаживались на кухне со словарями писать письмо. Сначала придумывали его по-русски, затем выписывали неизвестные слова, составляли предложения, гадая падежные формы существительных. Я слышал, как они произносили финские слова, спорили: «Тут должен быть эссив, мамуля», «Нет, тут партитив», «А давай наугад», «Нет уж, попробуем поискать еще»; они возились со словарями, и в конце Эркки переписывал все начисто, терпеливо сопел, но работал увлеченно и с глубоким уважением к матери. Она тоже его уважала: и его увлечения футболом, видеоиграми и видеосалонами, хотя он зарабатывал, она всегда давала ему немного денег, и ничего плохого не говорила о его девушках и собутыльниках, никогда не ругала за пьянство, что меня удивляло, потому что все вокруг нас поносили, меня особенно отовсюду гнали метлой, но в его