Забайкальцы (роман в трех книгах) - Василий Балябин

Но вот навстречу эскадрону вышли Рязанов и Былков. Просияв лицом, вновь воспрянул духом Макар, привстал на стременах, гаркнул повеселевшим голосом:

— Эскадрон, смирно-о! Равнение на средину! — И, остановив эскадрон, спешился, кинулся обнимать храбрецов. — Молодцы, товарищи, спасибо! — радостно воскликнул он, хлопая их по плечам. — Герои, настоящие герои! Эх, мать твою не за мать, жалко, крестов-то у нас нету, наградить бы вас обоих за подвиг.

— Да ладно уж, чего там… — Не привыкший к таким похвалам, Рязанов, смущенно улыбаясь, отводил глаза в сторону, зато Спирька тараторил без умолку, стараясь как можно подробнее рассказать про свое геройство. И тут Макар увидел подъехавшего к нему писаря Матафонова. На Мишке новехонькая, защитного цвета фуражка, а за плечами уже не берданка, а японский карабин.

— Завоевал, товарищ командир, — виновато улыбаясь, Мишка поправил на плече карабин. — Берданку свою в обоз сдал, я уже там и часового поставил, чтобы все было сохранно.

— Ладно, ты вот что, как выясним, сколько у нас урону, сколько чего забрали, донесение настрочи Журавлеву, понятно? А про них, — Макар кивком головы показал на Рязанова и Былкова, — особо пропиши, чтобы им благодарность объявить по фронту, за геройство ихнее.

— Сделаю, Макар Михайлович!

— То-то.

Приказав Рязанову разместить людей на постой, Макар вскочил в седло и, когда отъехал немного, доверительно сказал писарю:

— Ты как про обозы будешь писать, так патронов-то поубавь чуток, чтобы своим-то побольше досталось.

Матафонов понимающе улыбнулся, мотнул головой:

— Понятно, уж своих-то не обидим, по полсотни на брата выдадим патрончиков, а остальные пусть забирают, верно?

— Верно.

— А на квартиру к попу пойдем. Вон большой дом под цинковой крышей, я уже там был, насчет еды договорился.

Макар молча покосился на писаря, тронул коня ногой, зарысил по улице.

В поповской ограде, куда заехали Макар с писарем, трое партизан уже расседлывали коней. Макар остановил коня, внимательно осмотрел дом с широкой террасой и черемуховым садиком перед окнами на улицу, перевел взгляд на надворные постройки. Все в этой усадьбе сделано прочно, на века, во всем чувствуется хозяйский глаз и крепкий достаток. В обширной, чисто подметенной ограде, кроме партизан, ни души. Голуби воркуют на крыше, у большого амбара копошатся десятка три кур да свинья с оравой бело-розовых поросят тычется носом в корыто. В дальнем углу просторное зимовье, в раскрытую дверь которого видно, что там топится печь-плита, вкусно пахнет жареным мясом.

А писарь уже распоряжался: наезжая конем на партизан, шипел на них сквозь стиснутые зубы:

— Вы что, ослепли, растакую вашу мать. Не видите, флаг полковой у ворот!

— Ну и что! — огрызнулся на него партизан в синей рубахе, подпоясанный брезентовым патронташем. Двое других, не обращая на сердитого писаря внимания, продолжали снимать с лошадей вьюки и седла.

— Как это что! — воскликнул Мишка. — Мы этот дом под штаб полка займем!

— Ух ты, грех какой! — партизан обнажил в улыбке желтые от табака зубы. — А где он, штаб-то, поди в кармане у тебя?

А штаб и в самом деле состоял из одного Мишки, в тощей боковой сумке которого уместилась вся полковая канцелярия. Но любил Мишка козырнуть громкими словами, давала себя знать писарская привычка. Разобиженный насмешливым тоном партизана, Мишка уже готов был пустить в дело плеть, но тут услышал голос командира:

— Михаил! Ты што это разошелся там?

Писарь опустил руку с плетью, круто повернул коня к командиру.

— Ведь это же самоуправство! — зло выкрикнул он, тыча плетью в сторону партизан. — Что они, дисциплины не знают? Да их за такое дело…

— Хватит! Ты, я вижу, только о себе заботу проявляешь, а о людях наших, о раненых, подумал?

— А как же, в школу их поместим. — Мишка, все еще не остывший от перебранки с партизанами, оглядываясь, грозил им кулаком.

— Ты чего, — повысил голос Макар, — вертишься, как сыч на колу? Почему раненых в школу, а не сюда? Вон какой тут домина, и кормить их тут есть чем, и воды горячей на всякие потребности можно нагреть сколько угодно, и фельдшера с санитарами есть где поместить.

— Я же разговаривал с фельдшером-то, он говорил, что в школе им распрекрасно будет, просторно, а насчет питания чего беспокоишься? Все будет им, что надо.

— Ну смотри у меня, я съезжу проверю. А ты давай по эскадронам и командиров ко мне туда, в школу, сейчас же.

— Макар Михайлович! А исть-то когда же будем? Ведь со вчерашнего дня…

Но Макар уже взмахнул нагайкой, с места погнал вороного в полную рысь.

— Это оно что же такое будет? — Чуть не плача от обиды, Мишка шагом тронулся со двора и, сам того не замечая, продолжал вслух изливать свою обиду на своего командира: — Заморит он меня с голоду, как есть заморит. — А тут, как назло Мишке, досадившие ему партизаны потянулись в зимовье. «Ну вот, сейчас как навалятся там на баранину, — подумал он, поворачивая коня за ними следом, — и оставят нам рожки да ножки».

У раскрытых дверей зимовья, откуда в нос Мишке шибануло дразнящим запахом жаркого, он осадил коня, постучал в колоду черенком нагайки:

— Тетенька, а тетенька, подь-ка сюда на минутку.

Пожилая дородная женщина в ситцевом платье подошла к двери.

— Чего тебе? — спросила она, фартуком вытирая потное, разрумяненное жаром лицо.

— Тетенька, — Мишка, склонившись с седла, приветливо улыбнулся, — сейчас сюда сам командир полка нашего заявится, так ты уж тут постарайся: баранины поджарь побольше, яичек десятка два ну и чаю, конечно, с молоком, с топленым. Сделаешь, тетенька?

— Да ладно, — вздохнула стряпуха, — куда же от вас денешься. Он один, командер-то ваш?

— Не-ет, человек на пять готовь.

— Боже ты мой, когда же успею-то…

Дальнейших ее слов Мишка уже не слыхал, заторопился выполнять приказание командира.

Глава XXV

Часа через два Макар, в сопровождении писаря, вновь появился в поповской ограде. Здесь было все так же спокойно, партизаны завалились спать, двое, подложив под головы седла, устроились на предамбарье, ногами друг к другу; третий густо храпел прямо на земле, в теневой стороне зимовья.

Только теперь почувствовал Макар, как проголодался он и как устал от пережитого боя и от суматошной, бессонной ночи в седле.

Поручив коня писарю, Макар усталой походкой двинулся к зимовью, откуда навстречу ему вышла молодая, высокого роста девица в белой кофточке и длинной черной юбке. Подойдя ближе, она замедлила шаг и, немного смущаясь, сощурилась в улыбке:

— Здравствуйте, товарищ командир!

— Здравствуй.

Макар посторонился, уступая дорогу, но девушка и не думала проходить.

— Я видела сегодня, как вы казаков своих в бой вели, интересно.

— Да что там интересного-то? — Макар остановился, глянул в лицо незнакомки. Девица держала себя смело, хотя о красных повстанцах беляки распускали столько всяких небылиц, что в селах, куда впервые заходили партизаны, их боялись как огня, а девушки прятались от них.

— Нет, это очень интересно, — певуче продолжала девушка, — все так необычно, романтики много…

Макар, впервые в жизни услыхав такое слово, смутился и, не зная, что ответить, буркнул:

— Этого добра-то хватает.

От коней к ним подходил писарь, а Макар заторопился в зимовье, чувствуя непонятное смущенье.

Из зимовья он вышел уже без оружия, в одной нательной рубахе, с куском мыла и полотенцем в руках. Девушка поджидала его у телеги, возле бочки с водой.

— Давайте я вам полью, — сказала она, зачерпнув из бочки большим ковшом.

— Спасибо, — мотнул головой Макар, подставляя широкие, задубевшие от работы руки.

Пока Макар фыркал от удовольствия, тщательно намыливая себе руки, лицо и шею, она молча поливала ему и заговорила, когда он стал утираться:

— Вы любите читать?

— Люблю, — усмехнулся Макар.

— А что вы читали?

— Всякое, не помню уж за это время, не до чтениев было.

— Хотите, я принесу вам что-нибудь из Толстого, например «Казаки», «Хаджи-Мурат»?

«Роспись бы ей показать на резинке», — улыбаясь, подумал Макар, а вслух же сказал:

— Спасибо, делов полно всяких, да и уснуть ишо надо.

— А вы, как пообедаете, заходите в дом, там отдельную комнату вам отведем, хорошо?

— Хорошо.

В зимовье Макара с нетерпением ждал Мишка, на столе перед ним курилась паром жареная баранина, горкой лежали вареные яйца и крупяные шаньги, шумел зеркально блестящий самовар.

Макар надел гимнастерку, усаживаясь за стол, спросил стряпуху:

— Эта деваха-то дочка, поди, поповская?

— Дочь не родная. — Стряпуха присела на лавку, подперев щеку рукою, вздохнула: — Четырех годков ее взял в дети батюшка-то. Сирота круглая, мать умерла рано, и отец с японской войны не вернулся, казак он был Аркиинской станицы.