Забайкальцы (роман в трех книгах) - Василий Балябин

— Здравствуй, Макар Михайлыч!

— Здорово! Чего это на ночь-то глядя приперся?

— Писарем к тебе выбрали.

— Будто я не знаю. Ну и што?

— Вот и пришел к тебе согласовать, днем-то к тебе никакого подступа не было, приказ надо отдать по полку-то.

— Какой приказ?

— Ну, что мы с тобой вступаем в должность. Чтобы все было как полагается. Я эти дела изучил досконально, за четыре-то года набил руку в писарстве, даже сам есаул Рюмкин хвалил не один раз.

— Рюмкин тебя хвалил! — Бросив недокуренную самокрутку, Макар сердито покосился на писаря. — А я тебе не Рюмкин, заруби себе на носу. Ежели зачнешь тут писанину всякую разводить, так я тебя живо приласкаю… нагайкой, а то и совсем прогоню, к чертовой матери! Ишь обрадовался, приказ писать! Што в полку-то, не знают, кого выбирали? Штоб больше я этого не слышал, понятно? Писать будешь только в особых случаях. К примеру, заняли мы с боем такую-то станицу, враг отступил туда-то, нами захвачено то-то и то-то. Тут уж, ясное дело, донесение в штаб фронта, срочно, аллюр три креста — и все, больше штоб никакой писанины! Не люблю. — И, помолчав, заговорил по-иному, дружеским тоном: — Ты вот что, Михайло, скажи-ка мне, ежели придется писать донесение или ишо што такое же, так я его подписывать должен?

— Как же, обязательно.

— Вот это, паря, для меня нож вострый, вить я же совсем ни в зуб ногой! Как и быть теперь, холера ее знает, кресты ставить вроде неудобно. Может, подмогнешь в этом деле, а? Хоть бы фамилию свою подписывать научил. Как ты на это смотришь?

— Да научить-то можно, конечно. — Мишка помолчал и, что-то припомнив, заулыбался: — Будет, Макар Михайлыч, завтра же начнешь подпись свою ставить.

— Неужели так скоро? Вот это бы здорово!

— Будет, давай пять! — Мишка тряхнул Макара за руку и чуть не бегом — к себе на квартиру.

На следующее утро беспокойный писарь примчался к Макару чуть свет. Хозяйка только что затопила печку, с ведром в руке прошла во двор доить коров. Под сараем, хлопая крыльями, звонко горланил петух. Макар в грязной нательной рубахе сидел на крыльце, обувался.

— Есть, Макар Михайлыч, вот она, пожалуйста! — хлопнув калиткой, воскликнул вбежавший в ограду Мишка. Он так и сиял радостью, а от звонкого голоса его партизан, спавший в телеге, проснулся, подняв голову, заворчал сердитым голосом:

— Чего разорался-то, душа чернильная? Принес тебя леший ни свет ни заря! Ботало осиновое!

Макар повертел в руках поданный Мишкой кусок резины от старой галоши, спросил:

— К чему это?

— Да это ж буквы я вырезал, фамилию твою, вот смотри… — И, взяв из рук Макара резинку, Мишка дохнул на нее, хлопнул на листок бумажки и показал командиру фиолетовый оттиск: — Видел как? Подпись твоя: М. Якимов! Теперь у нас пойдет за милую душу: я, что надо, напишу, прочитаю тебе, а твое дело эту штуковину приложить, и все в порядке. Только так прикладывай, чтобы вот этим уголком-то вперед, чтобы кверху ногами не получилось, понял?

— Хм, смотри, как ловко придумал! — Довольно улыбаясь, Макар завернул резинку в тряпочку, положил в карман. — Вот за это хвалю, молодец!

Глава XXIV

На следующий день, едва схлынул полуденный зной, вновь испеченный командир Макар Якимов повел свой полк выполнять приказ командующего фронтом.

Впервые в своей жизни ведет за собой Макар такую массу конников. В полку у него всего четыре эскадрона, но в каждом из них не менее двухсот, а в первом даже двести пятьдесят бойцов.

Противоречивые чувства обуревают Макара: и любо ему, что он, неграмотный казак, стал теперь командиром полка, губы так и расползаются в горделивой улыбке, дух захватывает от радости; и в то же время какое-то неясное еще чувство тревоги начинает овладевать им, и уже другие мысли лезут в голову: «А справлюсь ли? Ведь командовать полком — это не за плугом ходить, полковников-то этому делу в академиях учили по многу лет, всякие там дисклокации, траектории, черти бы их драли. Ох, Макар, Макар, взялся ты не за свое дело, не дай бог, ошибешься по темноте своей и сам погинешь ни за грош, и людей погубишь».

Хмурит Макар разлатые брови, оглядывается назад, скользит взглядом по стройным рядам партизан. Но и тут не все ладно; больше всего не нравится Макару пестрота в экипировке партизан, одеты кто во что горазд, да и шашки не у всех, винтовки разных систем, мало патронов; правда, люди-то молодец к молодцу: вот едет во втором ряду эскадрона однокашник Макара, алтагачанец Гавриил Васильев, суровый с виду, на обветренном лице его белеют выцветшие на солнце усы. Дальше виднеются фронтовики-аргунцы Николай Вершинин, стройный, с вьющимся черным чубом и лихо подкрученными усами. Рядом с ним Павел Вологдин. Оба — казаки что надо, и обмундированы как полагается, и оружие у них в исправности. Еще дальше едет Ефим Козулин, чернявый, горбоносый Гантимуров. И куда бы ни глянул Макар, везде видит он знакомые мужественные лица своих соратников, при виде которых снова веселеет он, гонит прочь от себя мрачные мысли.

В эту ночь Макар со своим полком, обходя стороной встречные поселки, одолел шестидесятиверстный переход к селу Суметы, где находился 5-й белоказачий полк, полевая батарея и три сотни дружинников 14-го полка. В задачу Макара входило: завязать с беляками бой и, отвлекая на себя их внимание, продержаться до вечера, чтобы белые не смогли прийти на помощь главным своим силам, что расположились в тридцати верстах от Суметов в станице Усть-Каменской. А на тот, сильно укрепленный гарнизон в тот же день решил напасть с остальными тремя полками сам Журавлев.

Удача сопутствовала Макару, он не только вступил с белыми в бой, но и вышиб их из села, принудив отступить на Нерчинский Завод. Удаче содействовала неожиданность, внезапность нападения и геройский поступок командира 1-го эскадрона Рязанова. В тот момент, когда партизаны, бесшумно сняв заставы, начали занимать близлежащие сопки, Рязанов в сопровождении Спирьки Былкова пешком отправился в село.

Уже совсем рассвело, на востоке алым пологом ширилась заря, по селу голосили вторые петухи, и кое-где уже вздымались над крышами черные дымки. В улицах пустынно, тихо. Рязанов с Былковым без особого труда разыскали дом, где поместился штаб белых, там же квартировали и офицеры. У ворот, в обнимку с винтовкой, дремал часовой. Не замеченные им смельчаки пробрались в садик перед домом и в раскрытое окно горницы одну за другой запустили три гранаты. Гулкий взрыв разорвал тишину, взбудоражил село, по улицам заметались пешие и конные люди, захлопали выстрелы, беспорядочная стрельба от центра растекалась к окраинам. И тут с северной стороны, с сопок, заросших густым кустарником, до села валом докатилось могучее «ура».

У белых в дело вступила казачья батарея. От тяжелого грохота восьмидюймовых орудий содрогалась земля, в окнах ближних домов дребезжали стекла, а над сопками, откуда стреляли партизаны, на фоне посветлевшего неба вспыхивали и быстро таяли белые барашки шрапнельных разрывов. Стрельба на этих сопках затихла, партизаны, понеся урон, отошли глубже в лес, но в это время донеслось новое «ура» и ружейная стрельба партизан с сопок западнее села. У казаков, лишившихся командира полка, началась паника, она усилилась, когда залпы партизан раздались с востока, от поскотины, и казаки, не соблюдая строя, кинулись наубег врассыпную. Замолчала и батарея. Очевидно боясь остаться без прикрытия, она снялась с позиции, а прикрывающая ее отход сотня дружинников спешилась, залегла позади кладбища и открыла по партизанам ответный огонь из винтовок и двух пулеметов.

Макар приказал 4-му эскадрону обойти дружинников с тыла, а сам он, заменив Рязанова (после удачной диверсии Рязанов хоронился вместе с Былковым в омете соломы), повел его эскадрон в атаку на беляков в лоб, со стороны села. Проскочив на полном галопе поселок, Макар развернул эскадрон в лаву, но дружинники уже поняли маневр красных и, не приняв боя, в момент очутились на конях, кинулись в догонку за своими, налегая на плети. Расстреляв по обойме, партизаны возвратились в село. В улицах, куда бы ни глянул, видны следы недавнего боя: стреляные гильзы, трупы лошадей, в одном месте, приткнувшись головой к забору, ничком лежал убитый офицер. Кто-то уже успел стащить с него сапоги и шаровары, оставив его в белье и гимнастерке, испачканной кровью.

В улицу со стороны кладбища въезжал Макар во главе рязановского эскадрона. Невесело у него на душе, не радует удачное выполнение боевого задания — дорогой ценой заплатили за это партизаны. С ближних и дальних сопок, с конями в поводу, спускаются они в село, на руках несут и несут тяжело раненных и убитых товарищей.

«Мы-то радоваться будем, что победили врага, — думал он, — обозов вон сколько забрали, а они останутся здесь, бедняги, будут лежать в братской могиле, вдалеке от своих, а там их ждут не дождутся матери, жены, дети малые…»