Екатерина Великая - Ольга Елисеева

Екатерина намеренно показала Павлу записку Баженова, где архитектор сообщал «братьям» о разговоре с великим князем и о благорасположении последнего к ордену. Наследнику пришлось отвечать письменно.

«Масса слов, из которых одна половина лишена смысла, — заявлял цесаревич, — а другая состоит из слов, которыми злоупотребили, ибо я думаю, что дело идет о ком-нибудь, кто желал опереться на вашего покорного слугу, который когда-либо мог требовать… достоверных известий о секте, к которой он, конечно, не принадлежал. Нужно было быть бы сумасшедшим или глупцом для того, чтобы быть при чем-нибудь во всем этом, разве только по сплетням передней. Впрочем, всякое объяснение кажется мне бесполезным».

Ни сумасшедшим, ни глупцом Павел себя не считал, обвинял сплетников и интриганов, заявлял, что его слова извратили те, кто искал покровительства в будущем, но самое главное — никакого отношения к «секте» он не имел. Ему казалось «бесполезным» разубеждать мать, тем не менее формальный отказ от ордена устроил Екатерину. Она сообщила Зубову: «Приложенный пасквиль, у Новикова найденный, показан мною великому князю, и он, прочтя, ко мне возвратил с приложенною цедулою, из которой оказывается, что на него все вышеисписанный пасквиль всклепал и солгал, чему я охотно верю»[1647].

Сим дело для Павла закрывалось. А вот для остальных приверженцев злато-розового креста — нет. Единственным из московских масонов, кому наследник отважился помочь немедленно, был Баженов. Тот самый человек, который «всклепал» на цесаревича «пасквиль» и «злоупотребил» его словами. Окажись он в крепости рядом с Новиковым, и неизвестно, как далеко зашло бы расследование. Чувствуя опасность, Василий Иванович закрыл школу зодчества, созданную им в Москве, и поспешил в Петербург. Цесаревич назначил его главным архитектором гатчинского двора. Теперь тронуть Баженова без огласки императрица не могла: пошли бы толки, что она арестовывает приближенных сына и скоро доберется до него самого. Репнин был направлен генерал-губернатором в Ригу и Ревель, что выглядело как почетное удаление из столицы. Производство служивших при нем лиц осуществлялось только после тщательной проверки.

Из конфискованных у Новикова книг Прозоровский передал 1965 экземпляров в Заиконоспасский монастырь, где еще со времен Славяно-греко-латинской академии имелась богатейшая библиотека, 5194 — в Московский университет. А 18 656 «вредоносных» сочинений были преданы огню на Болотной площади в июне 1794 года. По неразберихе в костер полетели не только масонские тексты, но и, например, «Юлий Цезарь» Шекспира в переводе молодого H. М. Карамзина[1648]. Так любившая русские пословицы Екатерина могла бы сказать: «Лес рубят, щепки летят».

Сам Новиков был оставлен в Шлиссельбурге. Нет оснований утверждать, как это делалось в советской историографии, будто издатель пострадал за просветительскую, тем паче за благотворительную деятельность, якобы вызывавшую ревность у Екатерины[1649]. В вину ему ставилось именно «уловление известной особы», то есть наследника. Нельзя не заметить также, что еще до начала правительственных гонений Николай Иванович был подвергнут суровому остракизму внутри ордена, а в 1792 году фактически сыграл роль «козла отпущения» за остальных «братьев».

Обращает на себя внимание разница в наказаниях издателя и других московских адептов. Соратников Новикова — Трубецкого и Тургенева — выслали в собственные деревни под Москвой, а Лопухина даже оставили в городе из «снисхождения к его дряхлому отцу»[1650]. Из-под ареста он написал Екатерине такое трогательное письмо, что, по словам В. С. Попова, императрица плакала, читая его: «Государыня, я не злодей! Мать отечества! Я один из вернейших твоих подданных и сынов его… Никогда мысль одна против тебя не обращалась в душе моей… Буде существует какая на мне клевета, то я уверен, что все исчезнет от единого воззрения твоей прозорливости»[1651].

Каменное сердце смягчилось бы от таких слов. А наша героиня была по-немецки сентиментальна и по-русски сострадательна. Но в отношении Новикова эти чувства не шевельнулись в ней. Современники объясняли суровый приговор и личной неприязнью Екатерины после журнальной полемики, и тайнами, связанными с Павлом, и берлинским следом.

Однако еще в комедии «Обольщенный» императрица показала, что не ставит на одну доску «вымогателей» и их невольных сообщников. Трубецкого, Тургенева и Лопухина императрица посчитала «в числе обманутых», на них «лишь пало подозрение по причине тесного… обхождения» с Новиковым. Последний же, помимо прочего, был виновен, на взгляд Екатерины, в «краже» — о невозврате занятых денег вопияли многие заимодавцы, между тем Авдотьино процветало. Одних долгов на издателе нашлось на сумму свыше 700 тысяч рублей[1652]. Дома и склады Новикова в Москве пустили с молотка. В 1795 году последовал указ о продаже имения с публичных торгов. Правда, аукцион удалось отсрочить до смерти Екатерины, а Павел прекратил преследование[1653].

Но было в отношении императрицы к Новикову и нечто, кроме рационального неприятия. 18 сентября после чтения дела Ивана Тургенева она сказала Храповицкому: «Всех мартинистов обманывал… Шрёдер. Он при смерти оставил запечатанную духовную, и в ней точно нашли, что все это обман, в котором он сознавался. Они до того доходили, что призывали чертей: все найдено в бумагах Н[овикова], и ему от Шрёдера тысяч шесть досталось»[1654]. Испуганный статс-секретарь «отражал нелепость, дивился легковерию». Но чьему? Екатерины, решившей, что мартинисты призывали чертей? Или самих адептов, полагавших магический акт возможным? Государыня не любила мистики, но в данном случае в ней говорила не просвещенческая насмешка над тем, чего нельзя пощупать руками, а обычная религиозная гадливость.

Тем не менее Екатерина сознавала суровость приговора. Новикову было позволено взять с собой в Шлиссельбург личного врача Багрянского и лакея. Эти люди добровольно разделили с Николаем Ивановичем заключение. По случаю своего освобождения издатель устроил торжественный обед, где рядом с собой на равных посадил и слугу. Впрочем, это не помешало ему вскоре продать крепостного за две тысячи рублей[1655]. Своего молодого секретаря из крестьян, над образованием которого Николай Иванович сам немало потрудился и которого любил настолько, что вместе обедал, барин забрил в солдаты. «Вот вам и мартинист, передовой человек!» — возмущался, услышав эту историю, князь П. А. Вяземский. Для Новикова же дело выглядело просто: «Парень избаловался»[1656].