Волчицы из Машкуля - Александр Дюма

— Поберегитесь! Вы можете об этом еще пожалеть, когда ваш будущий хозяин заставит вас ответить за смерть его отца.

— Молодой человек правдив и честен и, если он призовет меня к своему суду, я расскажу ему о том, что видел своими глазами в Шаботьерском лесу, и он оправдает меня.

— А кто сможет подтвердить, что вы скажете правду? Только один человек, и этот человек я. Жан, не убивайте меня, и, как только что поступила эта женщина, в нужную минуту я вам пригожусь, чтобы сказать: «Подтверждаю!»

— Куртен, от страха ты совсем потерял разум! Господину Мишелю не понадобится свидетель, когда Жан Уллье скажет ему: «Вот вся правда» — и, обнажив грудь, воскликнет: «Если вы хотите отомстить за отца, вот мое сердце!» И, упав на колени, он обратится к Богу с просьбой отпустить ему тот грех, и, если Бог рассудит, что ему надо ответить за прегрешение, Жан Уллье, не колеблясь, искупит его. Да, да, Куртен, напрасно ты вспомнил о смерти барона Мишеля. Ты, метр Куртен, поступил еще хуже, чем Мишель-старший, ибо твои руки обагрены более благородной кровью, чем та, которую пролил он! Раз я не пощадил Мишеля, неужели я пощажу тебя? Нет, никогда! Никогда!

— Пощадите, Жан Уллье! Не убивайте меня! — умолял негодяй, заливаясь слезами.

— Попробуй разжалобить эти камни, попроси у них защиты и сочувствия, возможно, они тебе ответят, но ничто не сможет заставить меня отказаться от принятого решения. Куртен, ты умрешь!

— А! Боже мой! Боже мой! — завопил Куртен. — Неужели никто не придет ко мне на помощь? Помогите! Вдова Пико, неужели вы позволите, чтобы меня вот так запросто прирезали? Защитите меня, умоляю вас! Если вам нужно золото, я вам отдам его. У меня много золота… Нет, нет, это бред. Нет у меня никакого золота! — воскликнул негодяй, испугавшись, что от этих признаний глаза его недруга засветятся, как ему уже мерещилось, лихорадочным огоньком убийства. — Нет, нет, у меня нет золота, но зато есть земля, я отдам ее вам, вы станете богатыми людьми. Пощадите, Жан Уллье! Вдова Пико, защитите меня!

Вдова даже не пошевелилась; с сомкнутыми губами, бледную как мрамор, неподвижную и безмолвную рядом с покойником, в траурном платье — ее можно было принять за одну из коленопреклоненных статуй у подножия старинных надгробий.

— Как! Вы хотите убить меня? — продолжил Куртен. — Не в бою, не в драке, в ту минуту, когда вам не грозит опасность, что я могу убежать или защититься? Перерезать горло человеку, связанному, словно скотине, которую привели на бойню! О Жан Уллье, такое деяние достойно лишь мясника, но никак не солдата!

— А кто тебе сказал, что тебя убьют именно здесь? Нет, нет, метр Куртен, взгляни на нанесенную тобой рану на моей груди, она до сих пор кровоточит, я еще совсем слаб, едва стою на ногах и шатаюсь, когда иду, мне надо скрываться, за мою голову назначен выкуп, и, несмотря ни на что, я уверен в том, что поступаю по справедливости, и за это отвечу перед Богом. Куртен, я тебя отпускаю на свободу.

— Вы отпускаете меня на свободу?

— Да, отпускаю… О! Только не благодари меня: я делаю это вовсе не для тебя, а для себя. Я не хочу, чтобы про Жана Уллье говорили, что он убил лежащего на земле безоружного человека. Но будь спокоен, я дарю тебе жизнь лишь поскольку рассчитываю, что очень скоро я у тебя ее заберу.

— Бог мой!

— Метр Куртен, ты выйдешь, как и вошел сюда, без веревок и пут на ногах и руках. Однако предупреждаю: будь осторожен! Как только ты окажешься за пределами этих развалин, я пойду вслед за тобой, и буду идти до тех пор, пока мне не представится случай выстрелить в тебя, и я успокоюсь лишь тогда, когда увижу твой труп. Поберегись, метр Куртен! Поберегись!

И с этими словами Жан Уллье, взяв в руки нож, разрезал веревки, которыми были связаны ноги и руки арендатора.

От радости Куртен едва не лишился рассудка. Но тотчас пришел в себя. Приподнявшись, он почувствовал, что ему мешает пояс, словно напомнивший ему о себе. Надеясь на то, что Жан Уллье даровал ему жизнь, он тут же подумал: без золота что за жизнь?

И он снова улегся с такой же поспешностью, как и приподнялся.

Несмотря на то что, не успев встать, Куртен оказался снова на земле, Жан Уллье разглядел туго набитый золотом пояс и догадался о том, что происходило в душе арендатора.

— Чего же ты ждешь? — спросил он. — Да, я понимаю, ты боишься, что, когда ты поднимешься и я увижу, какой ты здоровый и сильный, во мне с новой силой вспыхнет злоба; ты боишься, что я брошу тебе второй нож и, когда он будет у тебя в руках, крикну: «Защищайся, метр Куртен!» Нет, Жан Уллье верен своему слову — беги, спасай свою шкуру! И если Бог на твоей стороне, он убережет тебя от моей карающей руки, а если он вынес свой приговор, то какое значение имеет отсрочка, которую я тебе даю. Забирай свое проклятое золото и убирайся вон.

Метр Куртен не произнес ни слова в ответ; пошатываясь как пьяный, он поднялся на ноги; ему никак не удавалось застегнуть пояс, ибо пальцы так сильно дрожали, словно у него была лихорадка.

Прежде чем выйти, он со страхом оглянулся на Жана Уллье.

Предатель боялся предательства. Не поверив в благородство своего недруга, он опасался ловушки.

Жан Уллье пальцем указал ему на дверь; Куртен бросился наружу, однако, перед тем как перешагнуть за порог, он услышал за спиной голос вандейца, прозвучавший под сводами словно сигнал к бою:

— Поберегись, Куртен! Поберегись!

И, несмотря на то что его отпустили на все четыре стороны, метр Куртен затрясся от страха и, споткнувшись ногой о камень, поскользнулся и упал навзничь.

От страха он вскрикнул. Ему показалось, что вандеец вот-вот набросится на него, и ему уже мерещилось, как холодное лезвие кинжала вонзается в его спину.

Однако это было лишь дурным предзнаменованием; Куртен поднялся на ноги и минуту спустя, выйдя за ворота замка, тут же бросился бежать через открытое поле, которое он уже и не надеялся больше увидеть.

Когда он скрылся из виду, вдова подошла к Жану Уллье и протянула ему руку.

— Жан, — сказала она, — слушая вас, я все время думала о том, насколько был прав мой бедный Паскаль, когда говорил мне, что благородных людей можно встретить под любыми знаменами.

Жан Уллье пожал руку, протянутую достойной женщиной, которая спасла ему жизнь.

— Как вы себя сейчас чувствуете? — спросила она.

— Лучше! Борьба всегда придает силы.

— И куда же вы теперь пойдете?

— В Нант. Из слов вашей матери я понял, что Берта отправилась совсем в другую сторону, и я очень боюсь, как бы там не произошло беды.

— Хорошо! Но возьмите хотя бы лодку, все-таки вам не придется утомлять себя ходьбой половину пути.