Волчицы из Машкуля - Александр Дюма

Он по-прежнему не расставался с драгоценным поясом, на который улегся, прикрыв на всякий случай своим телом. Однако это золото добавило новые волнения и страхи к уже обуревавшим его волнениям и страхам.

Неужели ему не достанется золото, что было для него дороже и милее собственной жизни? Кто же был тот незнакомец, о ком, как он подслушал, шептался со вдовой метр Жак? Что это за таинственный мститель, кого он должен бояться? Перед мысленным взором мэра Ла-Ложери прошли все люди, кому он причинил зло на протяжении всей своей жизни; список оказался слишком длинным, и в темноте башни ему уже начали мерещиться их грозные лица.

Порой его мрачные мысли озарялись тоненьким лучом надежды, который вначале был почти неясным и слабым, но постепенно стал набирать силу. Разве смертен тот, кто владеет столь большим богатством? Разве ему не удастся откупиться, если перед ним вдруг появится один из обиженных им людей и захочет расквитаться за причиненное ему зло? И он начинал мысленно считать и пересчитывать монеты, принадлежащие ему, и только ему, и наслаждался, чувствуя, как они будто впивались в его тело, причиняя сладкую боль, словно золото стремилось стать частью его существа; затем Куртен подумал о том, что, если ему удастся и на сей раз выкрутиться из переделки, в какую он попал, то в дополнение к пятидесяти тысячам франкам, которые уже были при нем, он получит еще столько же, и тогда он, со связанными руками и ногами, обреченный на верную смерть — над ним уже был занесен дамоклов меч, грозивший с минуты на минуту опуститься на его голову, — млел от счастья и у него от радости кружилась голова. Затем его мысли потекли по другому руслу: Куртена стали обуревать сомнения, как бы его сообщник, кому он не слишком доверял, не воспользовался его отсутствием и не завладел долей, по праву принадлежавшей ему. Куртену уже начало мерещиться, как тот убегает, сгибаясь под тяжестью присвоенного золота, отказавшись поделиться с тем, кто в своем предательстве сделал все. И на этот случай он припас молитвы, что, по его мнению, должны были пробудить совесть у еврея; он уже представлял, как будет запугивать, осыпать упреками и угрозами, однако рассудил, что г-н Гиацинт, по всей вероятности, любит золото отнюдь не меньше его самого, — он еврей, и последнее обстоятельство лишь подтверждало предположение Куртена; он оценил его в соответствии с собственными понятиями чести и должен был признать, что от сообщника нельзя было ожидать столь невероятной жертвы. И когда арендатор осознал, что ему не помогут ни слезы, ни просьбы, ни жалобы, ни упреки, он пришел в такую неописуемую ярость, что от проклятий, казалось, начали сотрясаться стены старого феодального замка. Связанный с головы до ног, он извивался всем телом, кусал путы зубами, пытаясь их перегрызть, однако тонкие крученые веревки, словно ожившие от его усилий, сопротивлялись. Ему показалось, что теперь они еще больнее врезались в его кожу, а развязанные с огромным трудом узлы тут же сами собой завязывались еще крепче прежнего и уже не простым, а двойным, тройным и четверным узлом и, как бы наказывая за тщетные попытки выпутаться из их плена, впивались в больное тело, оставляя на нем кровавые рубцы. И все его мечты о благополучии, счастье, богатстве улетучились в миг, словно облако под порывом ураганного ветра. И перед арендатором снова возникли грозные призраки тех, кого он преследовал или обманул; вокруг все камни и балки, фрагменты деревянных конструкций и куски карнизов принимали в темноте очертания человеческих фигур, и со всех сторон, точно тысячи блуждающих огоньков на черном саване, на него смотрели пылавшие гневом глаза. У несчастного Куртена закружилась голова; от страха теряя рассудок, разглядев в шагах четырех от себя окоченевшее тело, он обратился к трупу Жозефа Пико с просьбой, предлагая четверть, треть, половину своего золота, только бы тот помог ему развязать веревки; однако в ответ под мрачными сводами звучало одно только эхо его собственного голоса, показавшегося ему замогильным, и, обессилев от пережитых волнений, он погрузился в короткое забытье.

Какое-то время он лежал в оцепенении, как вдруг раздавшийся снаружи шум заставил его очнуться; кто-то шел по внутреннему двору крепости, и вскоре до его слуха донеслось, как на двери старого хранилища со скрипом отодвигался засов.

Куртен почувствовал, как от страха и тревожной неизвестности в его груди учащенно забилось сердце; от мысли, что сейчас сюда войдет мститель, о котором говорил метр Жак, у него перехватило дыхание.

Дверь отворилась.

Стены мрачного свода окрасились кровавым отблеском от пламени факела. В душе Куртена на секунду затеплилась надежда: узнав вдову, которая несла в руке факел, он решил, что она пришла одна, но, когда женщина переступила порог башни, вслед за ней, отстав на два шага, вошел мужчина.

Волосы встали дыбом на голове арендатора; ему не хватило духу рассмотреть лицо этого человека — он молча закрыл глаза.

Мужчина и вдова подошли к нему.

Передав факел своему спутнику и указав рукой в сторону метра Куртена, Марианна встала на колени перед трупом Жозефа Пико и принялась за молитву, словно отрешенная от всего, что творилось вокруг.

Что же касалось мужчины, то он сделал еще шаг по направлению к Куртену. Желая, по всей видимости, удостовериться, что перед ним был мэр Ла-Ложери, он осветил лицо арендатора факелом.

— Спит? — произнес он вполголоса. — Ах, нет! Он слишком труслив, чтобы заснуть! У спящего лицо не может быть таким бледным. Нет, он не спит…

Воткнув факел в щель стены и присев на огромный камень, упавший с крыши и откатившийся на самую середину башни, он обратился к Куртену.

— Ну, господин мэр, открывайте глаза! — сказал он. — У нас есть о чем поговорить, а я люблю смотреть в глаза тому, с кем разговариваю.

— Жан Уллье! — воскликнул Куртен, и его лицо покрыла мертвенная бледность, а тело дернулось назад в отчаянной попытке разорвать веревки и убежать. — Жан Уллье жив!

— Даже если бы это был его призрак, господин Куртен, вам и тогда можно было бы прийти в ужас, ибо и перед призраком вам пришлось бы отвечать по строгому счету!

— О, Боже мой! Боже мой! — воскликнул Куртен и застыл неподвижно на земле с удрученным видом человека, смирившегося со своей судьбой.

— Наша взаимная ненависть возникла не сегодня, не правда ли? — продолжил Жан Уллье. — И на ее счет мы никогда себя не обманывали. Эта ненависть преследовала меня повсюду, вот и теперь, хотя я только что поднялся со смертного одра, она привела меня к вам.

— Я никогда не испытывал к вам ненависти, — сказал Куртен, почувствовав, что Жан Уллье не настроен убивать его сию минуту; он снова воспрянул духом, решив, что ему, возможно, удастся уговорить не трогать его, — я никогда не испытывал к вам ненависти, напротив! И настигшая вас пуля предназначалась вовсе не вам: откуда мне было знать, что именно вы находились в зарослях.