Библиотека литературы США - Уильям Брэдфорд

их у себя на коленях и упиваться родительским восторгом. Их родительская любовь отравлена сознанием, что если их дети выживут, то станут такими же рабами, как они; им не дают времени для отправления священных обрядов; матери должны привязывать младенцев за спину и с этою двойной ношей следовать за мужьями на поля, где часто не слышат иных звуков, кроме понуканья или щелканья бича надсмотрщика и криков своих младенцев, изнемогающих от зноя. Несчастные создания кричат и плачут подобно своим родителям, без всякой надежды на избавление; даже животный инстинкт, столь похвальный, столь неодолимый, противоречит здесь выгоде хозяина, а перед сим божеством должны склониться все законы Природы. Таким способом плантаторы богатеют, я же настолько несведущ и чужд подобному образу жизни, что, будь я владельцем плантации, где с моими рабами обращались бы так же, как здесь, я никогда не знал бы покоя, сон мой постоянно нарушался воспоминаниями об обмане, совершенном в Африке, чтобы завлечь их в ловушку, об обмане, превосходящем своею гнусностью все, что может постигнуть обыкновенный человеческий ум. Я думал бы о варварском обращении с ними на борту корабля, об их муках, об отчаянии, неизбежно охватившем пленников, оторванных от друзей и близких и отданных во власть людей с другим цветом кожи, которых они не понимают, увлекаемых в каком-то странном сооружении по вечно бушующей, невиданной ими дотоле стихии и, наконец, обреченных на побои надсмотрщиков и непосильный труд на полях. Неужели сила привычки когда-либо заставит меня отбросить все эти мысли и сделаться таким же глухим и равнодушным к несправедливости торговли рабами и к их мучениям, какими представляются мне богатые жители сего города? Что же такое тогда человек, существо, которое столь безудержно похваляется совершенством и достоинством своей природы среди всевозможных непостижимых тайн и неразрешимых загадок, коими он окружен? Причина, в силу которой человек был создан таким, не менее поразительна! Я знаю, плантаторы говорят, будто здесь рабам живется лучше, чем в Вест-Индии, ибо на нашем континенте земля дешевле, нежели на тех островах, а поля, с коих им позволяют добывать себе пропитание, более обширны. Единственная возможность облегчить положение невольников зависит от прихоти плантаторов, а те, взращенные среди рабов, по примеру своих родителей учатся их презирать и едва ли способны почерпнуть из религии или философии мысль о том, что необходимо сделать их участь менее ужасной, если только природное добросердечие или искра гуманности не превозмогут закоренелую жестокость, приобретенную привычкой.

Я прожил здесь слишком недолго, чтобы стать безразличным ко всему, что я вижу каждый день. Я всегда выбираю себе таких друзей и знакомых, в ком могу найти созвучие своим чувствам. В наших северных провинциях тоже имеются рабы; я надеюсь, что приближается время, когда все они будут освобождены, но насколько иная у них участь, насколько иное положение! Они пользуются тою же свободой, что и их хозяева; они так же хорошо одеты и накормлены; здесь следят за их здоровьем, заботливо ухаживают за больными; они живут под одной с нами крышей и в полном смысле слова являются членами наших семей. Многих обучили грамоте и преподали им начатки религии; они трудятся наравне с нами, и с ними обращаются как с равными; у них много привилегий, много установленных законом праздников, и никто не заставляет их работать больше белых. Они женятся по взаимной склонности, каждую неделю посещают своих жен, они одеты как все остальные; им не возбраняется воспитывать, ласкать и наказывать своих детей, кои чтут их как своих законных родителей; короче говоря, они пользуются всеми благами нашего общества, не будучи обязанными нести бремя его забот. Они упитанны, здоровы, сильны и, отнюдь не жалуясь на судьбу, почитают себя счастливее многих белых низшего состояния; они делят с хозяевами провизию, которую помогают добывать; многие из тех, кому добрые квакеры дали свободу, приняли сие великое благо со слезами сожаления и, даже став свободными, не покинули прежних своих хозяев и благодетелей.

Однако правда ли, что, как здесь утверждают, эти черномазые неспособны к соревнованию и глухи к радостным звукам поощрения? Ничего подобного; можно привести тысячу примеров в доказательство их верности и благодарности; следовательно, сердца, в коих могут произрастать столь благородные побуждения, подобны нашим, они восприимчивы ко всякому доброму чувству, ко всякому полезному побуждению; они способны умножать знания, впитывать новые идеи, которые в большой степени облегчат бремя их страданий. Однако какие способы применялись для достижения столь желанной цели? Никакие, день прибытия и продажи рабов — первый день их труда, труда, который с этого часа не дает им передышки, ибо хотя по закону им полагается в воскресенье отдыхать, они вынуждены тратить время, отведенное для отдыха, возделывая свои клочки земли. Чего же можно ожидать от несчастных в подобных обстоятельствах? Их насильственно оторвали от родной земли, с ними жестоко обращались на борту корабля и не менее жестоко на плантациях, куда их ежедневно гонят, так возможно ли, чтобы подобное обращение не разожгло в них все страсти, не посеяло семена неискоренимого гнева, не возбудило вечного стремления к мести? Рабы остаются во власти этих неодолимых естественных инстинктов, и разве удары, коими их осыпают, могут подавить эти инстинкты и вызвать у несчастных привязанность к своим мучителям? Они не тешатся надеждой получить свободу до конца своих дней и не черпают бодрости ни в здоровой пище, ни в мягком обращении. Им никогда не внушают надежд, которые сулит человечеству религия, сия система утешения, столь благотворная для обездоленных; тяжесть их цепей не облегчают ни моральными, ни физическими средствами; они коснеют в состоянии первобытного невежества, в том самом состоянии, в коем так быстро разгораются пылкие страсти и естественная жажда мести. Ничто не пробуждает в них волю и усердие; им не сулят ничего, кроме страхов и наказаний, смерть уготована им, если они вздумают бежать, жесточайшие пытки, если посмеют говорить со свойственной им от природы смелостью, но вечный страх перед бичом и казнью уже не достигает цели.

Несколько лет назад в Джорджтауне обосновался один священник, который, разделяя чувства, ныне испытываемые мною, обратился с амвона к плантаторам с горячим призывом умерить жестокость; он проповедовал христианское милосердие и патетически использовал великолепные заповеди сей религии, дабы смягчить сердца прихожан и внушить им большее сострадание к рабам, нежели то было в обычае прежде. «Сударь, — сказал ему один из его слушателей, — мы платим вам приличное жалованье, чтобы вы читали нам молитвы и толковали те части Библии, кои предписаны правилами церкви, но мы не хотим, чтобы