Путешественник - Гэри Дженнингс

Я был уверен, что дядя до сих пор удалял волосы из промежности, поэтому язвительно заметил:

— Многие хань еще и бреют головы. Ты тоже собираешься так сделать?

— И множество из них отращивают такие же длинные волосы, как у женщин, — спокойно сказал он. — Я тоже могу так сделать. Ты пришел сюда, чтобы наводить критику на мой туалет?

— Нет, но я думаю, что уже узнал то, о чем хотел спросить. Раз ты сказал, что собираешься иметь дело с китайскими купцами, я из этого заключаю, что вы с отцом уладили разногласия с этим злобным арабом Ахмедом. Так?

— Да. Он, между прочим, оказался весьма любезным и дал нам все необходимые разрешения. Не надо говорить о главном министре в таком тоне, Марко. Он не такой уж и плохой человек.

— Рад это слышать, — сказал я, в душе сильно сомневаясь. — Потому что прямо сейчас я к нему направляюсь.

Дядя Маттео тут же принял сидячее положение.

— Неужели он предпочитает обсуждать дела нашего Торгового дома с тобой, а не с нами?

— Нет-нет. Просто я должен забрать у него жалованье, хотя и не представляю, как его можно потратить.

— Понятно, — ответил дядя, снова ложась. — Отдай деньги Нико на нужды нашего Торгового дома. Ты не сделаешь лучшего вложения.

Я сказал, немного поколебавшись:

— Позволь заметить, дядя, что сейчас ты, кажется, пребываешь в гораздо лучшем настроении, чем когда мы в последний раз разговаривали с тобой наедине.

— E cussi? Я снова в деле.

— Я не имею в виду… ну, материальные вещи.

— А, вот ты о чем. — Голос его слегка исказился. — Ты предпочитаешь, чтобы я упал духом и пребывал в меланхолии?

— Нет, дядя. Я рад, что ты, если можно так выразиться, смирился со своей судьбой.

— Я тронут твоей заботой, — ответил он гораздо более мягким тоном. — Ты прав: я действительно смирился. Я обнаружил, что мужчина, который не может больше получать наслаждение, может найти определенное удовольствие в том, что дает его сам.

— Я не очень понял, но все равно рад за тебя.

— Ты можешь в это не верить, — сказал он почти застенчиво. — Но я тут немного поэкспериментировал и обнаружил, что могу доставлять наслаждение даже той, что меня сейчас бреет. Да — не надо так смотреть, — женщине. В ответ она научила меня некоторым женским штучкам, как лучше доставлять ей удовольствие. — Казалось, дядя внезапно пришел в смущение и издал громкий фальшивый смешок. — Так что жизнь продолжается. Спасибо тебе за беспокойство, Марко, но не стоит вгонять меня в краску. Кстати, если тебя ждет Ахмед, то лучше всего поторопиться.

Когда я вошел в роскошно убранный кабинет главного министра, вице-правителя и министра финансов, хозяин его, в отличие от хана всех ханов, не поднялся и не поприветствовал меня. Он, очевидно, ждал что я сделаю ko-tou, и мне пришлось согнуться в глубоком поклоне. Когда же я поднялся, он не предложил мне сесть. Wali Ахмед выглядел как типичный араб — нос наподобие клюва коршуна, густая черная борода, смуглая и шероховатая кожа на лице, — он разве что был чище большинства своих соплеменников, которых я видел в арабских землях, поскольку приспособился на китайский манер совершать частые омовения. Еще у Ахмеда были самые холодные глаза, которые я когда-либо видел у араба или у какого-нибудь другого жителя Востока. У них карие глаза обычно теплые, как gahwah, однако глаза главного министра больше походили на обломки агатов. Он носил арабские абас и кофию, но не из тонкого хлопка, а из разноцветных шелков, переливавшихся подобно радуге.

— Ваше жалованье, Фоло, — нелюбезно сказал он и пихнул мне не кошель с монетами, а неопрятную пачку каких-то полосок бумаги.

Я внимательно их изучил. Все полоски были похожи одна на другую: сделанные из прочной темно-красной бумаги, с обеих сторон покрытые сложными узорами и множеством слов как на ханьском, так и на монгольском языках; все слова были написаны черными чернилами, а поверх них стояла большая замысловатая красная печать. Я не сказал спасибо, поскольку в тот момент испытал инстинктивную неприязнь к этому человеку, против воли заподозрив его в обмане. Поэтому я сказал:

— Простите меня, wali Ахмед, мне что — заплатили pagheri?

— Я не знаю, — ответил он скучным голосом, — что означает это слово.

— Pagheri — это бумаги, по которым обещают вернуть заем или поручительство будущего возврата. Их ради удобства используют при торговле в Венеции.

— Тогда полагаю, что вы можете назвать их pagheri, потому что ими тоже пользуются для удобства, это законное платежное средство нашего государства. Мы позаимствовали эту систему у хань, которые называют их «летучие деньги». Каждая из этих бумажек, которые вы держите, стоит liang серебром.

Я пихнул к нему маленькую пачку обратно через стол.

— Будьте так любезны, wali, тогда я бы предпочел взять серебром.

— Не советую, — резко ответил он. — Такое количество серебра вам придется тащить волоком. В этом-то и прелесть «летучих денег»: большие суммы, даже огромные, не занимают много места и не превращаются в тяжелые грузы. Сквалыге их проще спрятать в матрасе. И еще, когда покупатель расплачивается за покупку, купцу не приходится каждый раз взвешивать монеты и проверять чистоту металла.

— Вы имеете в виду, — произнес я неуверенно, — что я могу пойти на базар и купить себе миску miàn, причем любой торговец возьмет один из этих листков бумаги в качестве платы?

— О Аллах! Да он отдаст вам за это весь свой прилавок. А может, даже жену и детей в придачу. Я сказал вам: каждая такая бумажка стоит целый liang серебром. Liang — это одна тысяча tsien, а за одну tsien вы можете купить двадцать или тридцать мисок miàn. Если вам нужна мелочь — вот. — Он достал из ящика несколько пачек бумажек меньшего размера. — Как вам это? Банкноты в половину liang каждая? Сто tsien? Что?

Изумившись, я сказал:

— Выходит, «летучие деньги» делают всех достоинств? И простой народ действительно считает их за настоящие деньги?

— Это и есть настоящие деньги, неверующий! Вы умеете читать? Вот эти слова на бумаге удостоверяют их подлинность. Здесь указана их стоимость серебром, заверенная подписями всех многочисленных чиновников, казначеев и служащих имперской казны великого хана. Мое собственное имя тоже здесь есть. А поверх всего красными чернилами ставится большая yin — великая печать самого Хубилай-хана. Это гарантирует, что в любое время каждую такую бумагу можно обменять на определенное количество настоящего серебра из казны государства. Таким образом, эти деньги такие же настоящие, как и серебряные.

— Но если, — настаивал я, — кто-нибудь когда-нибудь захочет избавиться от одной из этих бумажек, а ему вдруг откажут?..