Екатерина Великая - Ольга Елисеева

Издательскими делами Новиков занимался уже от случая к случаю, больше времени проводя в Авдотьине, подальше от кредиторов и розенкрейцерского начальства. У московских адептов даже сложилось впечатление, что брат Коловион (масонское имя Новикова) тяжело болен и удалился на покой. Когда в 1792 году Николая Ивановича арестовали, граф К. Г. Разумовский насмехался над Прозоровским: «Вот расхвастался, как город взял, стариченка, скорченного гемороидами, взял под караул, да одного бы десяцкого или будошника за ним послать»[1613].

Действительно, к моменту ареста Новиков уже давно не появлялся в старой столице. В 1789 году закончилась аренда типографии Московского университета. А к 1791 году была свернута деятельность Типографической компании, находившейся в неоплатных долгах. Тогда же Новиков пережил другой страшный удар — скончалась его жена Александра Егоровна, оставив на руках отца троих детей: Ивана, Варвару и Веру. Двое старших, сын и дочь, страдали эпилепсией.

Московские масоны были убеждены, что подозрение к ним внушено Екатерине Потемкиным. Иван Лопухин писал: «Один хитрый на то время вельможа и царедворец в часы колебания своего могущества… для поддержания себя выдумал навлечь подозрение на существовавшую будто связь с обществом нашим у ближайшей к престолу особы (наследника Павла. — О. E.). Искусно внуша такое подозрение, искусно же не допускал он и до розыска; вероятно, для того, что, не имев сердца жестокого, при всей своей политической нещадности не хотел он жертвовать людьми, никакого зла ему не причинившими».

По мнению Лопухина, «розыск бы обличил его выдумку, которая тогда обратилась бы во вред ему самому». Однако на деле всякая попытка властей освидетельствовать труды московских типографий только вызывала дополнительные подозрения. И в конечном счете расследование, предпринятое уже после смерти светлейшего князя, не «обличило его выдумку», а подтвердило связь великого князя Павла с «братством» и берлинскими «начальниками».

Лопухин передал ход рассуждений монархини и ее фактического соправителя, как их понимали розенкрейцеры: «Он старался только питать вселенное им подозрение, выставляя себя за знающего все, что в государстве происходит, с тем, что когда он хранитель особы государыниной, то ей нечего опасаться — он все предупредит. По сему расположению [мыслей] удерживал он от строгостей; и все следствия возбужденного подозрения и гнева государыни на общество долго ограничивались тем, что несколько раз запечатаны были и пересмотрены изданные нами книги»[1614]. Как только «хранителя особы государыниной» не стало, исчез щит, одновременно прикрывавший ее от хитростей сторонников Павла, а их от расправы со стороны властей. Барьер рухнул. «Братство» оказалось с Екатериной один на один.

Тем не менее виновником гибели московских мартинистов традиционно представляют именно Потемкина. Подготавливая письма императрицы и светлейшего князя к печати, Я. Л. Барсков в первые годы советской власти шел в своих рассуждениях еще дальше Лопухина: «Когда русское масонство раскинулось по всей стране и московские розенкрейцеры образовали его ядро, „князь тьмы“, как называли они Потемкина, донес императрице о сношениях с Павлом этой единственной сорганизованной партии; жертвой этого „предостережения“ пал Н. И. Новиков»[1615].

Однако следует помнить, что масонство времен Екатерины менее всего походило на политическую партию в современном понимании. Ее ячейками были книготорговые лавки, вокруг которых собирались немногочисленные читатели, искавшие эзотерических знаний. Видимо, Потемкин хорошо понимал разницу между петербургскими политиками от розенкрейцерства и «масонскими толпами» в Москве и провинции.

Екатерина же нанесла удар по всем. Опасность положения, в котором она очутилась после смерти светлейшего князя, диктовала резкость мер. В лице братьев Зубовых императрица старалась обрести новых «хранителей» государства. Но тем не хватало опыта, знаний, таланта. А их хитроумный покровитель Салтыков — более царедворец, чем политик — не обладал элементарной порядочностью. Все это определило ход и методы московского разбирательства.

С другой стороны, императрице противостояли люди в высшей степени странные. С горячностью и искренностью они продолжали отрицать вину, даже когда были изобличены собственными письмами, оказавшимися в руках правительства. Это подтверждало худшие подозрения Екатерины: у «сектантов» произошло смешение нравственных понятий, ложь вне ордена уже не означала ложь в полном смысле слова, «братья» говорили, мыслили и чувствовали в разных плоскостях с допрашивавшими их чиновниками.

Это особенно ярко заметно при сравнении «Записок» Лопухина и показаний Новикова. Читая первые, нельзя не сочувствовать молодому масону и трудно не верить в невиновность ордена. «Коварство, клевета, злоба, невежество и болтовство публики питали их (подозрения. — О. Е.) и подкрепляли… Все сие усилилось с началом революции в Париже в 1789 году, которой произведение тогда приписывали тайным обществам и системе философов; только ошибка в этом заключении была та, что общества оные и система были совсем не похожи на наши. Нашего общества предмет была добродетель… Той же философии (просветительской. — О. Е.) система отвергать Христа… А обществ оных (иллюминатов. — О. Е.) предмет был заговор буйства (революция. — О. E.), побуждаемого… стремлением к… неестественному равенству»[1616].

Лопухин справедливо отвергал саму мысль, будто только тайное общество могло стать причиной возмущения во Франции. «Злоупотребление власти… угнетение народа, безверие и развратность нравов — вот одни источники революции». Он доказывал принципиальную разницу между революционно настроенными иллюминатами и углубленными в духовную сферу мартинистами, даже написал соответствующий катехизис для «братьев». «Из того, что бывают тайные общества вредными, — рассуждал молодой масон, — никак не можно с благоразумием заключить, чтоб не могли быть и полезные». Но ему отчего-то никто не верил.

«Много имели мы неприятелей, а защитников с голосом никого, ни при дворе, нигде», — сокрушался он. Это была неправда. Сама неуязвимость московских «братьев» во время неоднократных проверок говорит о высоком покровительстве. «Мы столько были невинны, что и не старались оправдываться, а только при случаях простодушно говорили правду о цели и упражнениях нашего общества». «Открывали на почте наши письма и… копии… отсылали государыне», — жаловался Лопухин. Но в них не находили «ничего, кроме очень доброго и полезного для сердец наших и для отечества»[1617]. Однако наступление на московских «братьев» продолжилось. Вместо главнокомандующего П. Д. Еропкина, «человека разумного», то есть не причинявшего ордену хлопот, в июле 1790 года в старую столицу был послан князь А. А. Прозоровский. Еще раньше, в марте, по настоянию Салтыкова, началась перлюстрация частной переписки в Москве[1618].