Екатерина Великая - Ольга Елисеева

В январе 1786 года она приказала московскому начальнику полиции П. В. Лопухину освидетельствовать устроенную орденом больницу для работников типографии, а также школы, «буде от них заведены», «чтоб тут раскол, праздность и обман не скрывались»[1606]. Полицмейстеру было велено передать Новикову, что он пользуется арендованной типографией, дабы просвещать общество, а не выпускать книги, «наполненные новым расколом для обмана и уловления невежд». Этими словами императрица прямо напоминала об изъятых из оборота масонских трудах. Лопухин фактически покрыл издателя, ответив в Петербург, что под патронажем ордена нет ни учебных заведений, ни больницы. Тем временем Новиков, сохранивший у себя запас запрещенных книг, пустил их в продажу в Москве[1607].

Этот шаг Екатерина не могла воспринять иначе как издевательство. Посетив Первопрестольную на обратном пути из Крыма, она имела беседы с московским духовенством и обратила внимание на то, что множество книг религиозного содержания печатались в светских типографиях, нарушая установленную законом монополию Святейшего синода. На этом Синод терял немалую прибыль, а издательство Новикова, напротив, богатело, пуская в оборот деньги состоятельных «братьев» и возвращая ордену займы сторицей. Финансовую заинтересованность розенкрейцеров в процветании печатной деятельности Новикова нельзя скидывать со счетов, говоря о длительной неуязвимости издателя.

Обычно, когда возникали конфликтные ситуации между властями и московской университетской типографией, Екатерина действовала мягче, чем требовал закон, отделяя собственно масонские труды от остального потока. Однако на этот раз ее терпение истощилось. В июле 1787 года она приказала составить список духовных текстов, выпущенных частными издательствами, и запретила публикацию церковных книг и богословских трудов в обход Святейшего синода и Комиссии народных училищ. Нет оснований считать это личным выпадом против Новикова, поскольку права печатать религиозную литературу также лишились типографии Академии наук, Кадетского корпуса и Сената[1608]. То была общая правительственная политика: прибыльную и духовно безопасную монополию получил Синод.

Цензоры предоставили императрице список из 313 наименований, больше половины вошедших в него книг оказались напечатаны у Новикова. 299 изданий Екатерина распорядилась вернуть в лавки, 14 как масонские изъяли из оборота, почти все они принадлежали Новикову. Среди них имелись тексты, запрещавшиеся вторично, например «Новая Киропедия» А. М. Рамсэя. Обнаружив в книгах «выражения, противные Священному Писанию и низкие по отношению к Божеству», государыня назвала Новикова фанатиком. Срок аренды университетской типографии истекал в 1789 году. Решено было его не продлевать.

Напомним, все это происходило одновременно с охлаждением отношений Николая Ивановича с орденом. Благодаря интригам Шрёдера новое берлинское начальство фактически игнорировало издателя. Руководитель немецких «братьев» Й. К. фон Вёльнер с 1786 года занимал министерское кресло в правительстве Фридриха Вильгельма II и предпочитал поддерживать переписку с русскими адептами через Николая Трубецкого, а не через провинившегося Новикова. Помимо нелюбви издателя к мистике тому имелись и чисто финансовые причины. После конфискации запрещенных книг у Николая Ивановича начались денежные трудности. Поскольку ранее розенкрейцеры вложили немало средств в Типографическую компанию, теперь они ждали прибыли. Но ее не было. Барон Шрёдер, чувствуя, что из Петербурга потянуло холодом, отправился на время в Пруссию, откуда предпочел не возвращаться. Он обещал привезти помощь из Берлина, но вместо этого потребовал вернуть прежние кредиты[1609].

Осенью 1787 года Новиков фактически бежал из Москвы от долгов и отправился в родовое имение Авдотьино, где посвятил себя новому делу — борьбе с охватившими губернию засухой и голодом. «Всякий, у кого есть дети, не может равнодушно отнестись к известию о том, что огромное число несчастных малюток умирает на груди своих матерей, — писал он. — Я видел исхудалые бледные личики, воспаленные глаза, полные слез и мольбы о помощи, тонкие, высохшие ручонки, протянутые к каждому встречному с просьбой о корке черствого хлеба… Целые тысячи людей едят древесную кору, умирают от истощения. Если бы кто поехал сейчас в глухую деревню в нищенскую хату, у него сердце содрогнулось бы при виде целых куч полуживых крестьян, голодных и холодных. Он не мог бы ни есть, ни пить, ни спать спокойно до тех пор, пока не осушил бы хоть одной слезы, пока не утолил бы лютого голода хоть одного несчастного, пока не прикрыл бы хоть одного нагого»[1610].

Такие письма московским друзьям помогали собрать средства для нуждающихся. Давний почитатель Новикова, сын богатого владельца уральских заводов Григорий Максимович Походящий вручил издателю громадную по тем временам сумму в 50 тысяч рублей на закупку хлеба и семенного зерна. Благодаря этому Новиков развернул широкую помощь голодающим. Его шаги нельзя назвать чистой благотворительностью: с одной стороны, они спасали людей, с другой — давали немалую прибыль. В Авдотьине были возведены амбары, из которых запасы выдавались крестьянам сотни близлежащих деревень. За зерно должники платили деньги или отрабатывали оброк в поместье Новикова на прядильно-ткацкой фабрике, на обжиге кирпича или на строительстве[1611]. Уже в крепости издатель отвечал на вопросы следствия: «Из некоторых селений работою платили и обрабатыванием полей по собственной моей системе… Осенью оказалось, что хлебом и деньгами едва ли и третья часть уплачены были… С того времени построен у меня хлебный магазин, в котором и содержалось всегда готового хлеба [на сумму]… от 5 до 10 тыс. рублей. Посредством обрабатывания полей и расчистки побросанных мест и посев хлеба у меня в деревне увеличился… почти до невероятного числа»[1612].

Нельзя не заметить, что за время бедствия Авдотьино разбогатело и поднялось, а окрестные мужики, спасенные от голодной смерти, оказались в долговой зависимости от помещика-благотворителя. Деньги Походящину так и не вернулись, из-за чего тот сам фактически разорился.

Издательскими делами Новиков занимался уже от случая к случаю, больше времени проводя в Авдотьине, подальше от кредиторов и розенкрейцерского начальства. У московских адептов даже сложилось впечатление, что брат Коловион (масонское имя Новикова) тяжело болен и удалился на покой. Когда в 1792 году Николая Ивановича арестовали, граф К. Г. Разумовский насмехался над Прозоровским: «Вот расхвастался, как город взял, стариченка, скорченного гемороидами, взял под караул, да одного бы десяцкого или будошника за ним послать»[1613].