Разлучи нас, смерть! (СИ) - "Ginger_Elle"

Джейсон, наконец, сориентировался, куда бежать, и бросился к освещённому зданию. Оно находилось совсем близко, буквально в пятнадцати шагах, но те секунды, которые отделяли Джейсона от его светящихся стеклянных дверей, показались ему долгими минутами. Он добежал до дверей и, толкнув створку плечом, ввалился внутрь. Только тогда он оглянулся назад. В темноте было видно не очень хорошо, но он заметил, как крупная чёрная фигура бежит теперь в обратном направлении.

Джейсон огляделся: он был в придорожном магазинчике, где продавали еду, напитки и журналы. Несколько посетителей и продавец изумлённо смотрели на него.

— Вызовите полицию! — срывающимся голосом выкрикнул он. — Быстрее!

Продавец и один из посетителей одновременно схватились за сотовые телефоны, не сводя испуганных взглядов с Джейсона, его странного наряда и запястий в наручниках.

Первым приехал дорожный патруль — уже через несколько минут, потом подъехали ещё машины. Пока полицейские записывали показания свидетелей, Джейсона увели в заднюю комнату, сняли наручники и дали чью-то обувь и куртку.

Он был недалеко от Бирмингема. На календаре было четвёртое февраля. Он провёл в заключении без малого месяц.

Глава 12

Из дневника Джейсона Коллинза

19 февраля 2006

Ничего не могу делать. Опускаются руки.

В дневнике образовался большой пропуск, и не потому, что ничего значимого не происходило. Наоборот. Но я не хочу и не могу писать об этом. Мне никогда в жизни не было так плохо. Я пытаюсь не вспоминать, но это невозможно.

Я никогда не стану прежним. Они что-то сломали во мне. Я ненавижу их за это. Буду ненавидеть всю жизнь.

Их так и не нашли. Я сбежал неподалёку от крупной транспортной развязки, куда машина могла приехать из тысячи разных мест. В полиции пытались очертить хотя бы район поисков, но я не видел здания снаружи и мог сказать только то, что мы были в пути около полутора часов. Микроавтобус, в котором меня везли, на следующие сутки нашли сожжённым и брошенным. Его угнали три месяца назад вблизи Лондона, а номера на нём были от совершенно другой машины, тоже угнанной. Что касается похитителей, то записи с камер наблюдения не сильно помогли. Было темно, лица совершенно непримечательные, не за что зацепиться. От фотороботов тоже толку особо не было.

Полицейским я рассказал не всё. Может быть, это глупо, и я таким образом лишил их важных деталей — не знаю, я просто не мог заставить себя признаться, что они делали со мной. Я сказал, что провёл всё это время в камере, ни с кем не общаясь, зная только, что меня должны отправить на какой-то аукцион. Сказал, что почти всё время был под воздействием наркотиков и ничего не помню. Они поверили, когда пришли результаты анализа крови: там был такой коктейль из самых разных препаратов, какого им давно не приходилось встречать. Из-за этого меня два дня продержали в больнице. Как ни странно, со мной всё в порядке. По крайней мере, пока.

Общение с полицией было не самым приятным. Они никогда не говорили мне этого прямо, но по их вопросам и отношению было понятно, что они считают меня отчасти ответственным за то, что произошло. Они постоянно допытывались, не отвечал ли я на подозрительные объявления, не оказывал ли сексуальных услуг, не посещал ли заведения определенного толка. По-моему, мне так и не удалось их убедить, что я никого не провоцировал и не умолял забрать меня в секс-рабство.

Расспросы полицейских — наименьшая из моих проблем. На работе к моей истории отнеслись с гораздо большим подозрением. Естественно, они не могут исключать того, что меня на самом деле похитили, пытали и завербовали. Финлэй отстранил меня от работы, пока не будет завершено расследование. Уехать отсюда я тоже не могу. Пока жду, чем это закончится. Боюсь, что ничем хорошим.

В первый же день, как меня выпустили из больницы, я забрал из квартиры самые необходимые вещи и уехал в гостиницу. Через два дня нашёл новую квартиру и переехал туда. В старой я не могу жить. Мне страшно. Те люди знали обо мне так много, они и поджидали меня недалеко от дома…

Новая квартира, конечно, похуже и далеко от работы, зато стоит дешевле. А это важно: пока я не работаю, платить мне будут только очень скромную компенсацию. У меня есть кое-какие накопления, но на них я долго не протяну. Даже не знаю, что делать. Может быть, вернуться в Штаты? Можно поступить в университет, думаю, проблем с этим не будет. Скорее всего, я по-прежнему могу рассчитывать на стипендию. Правда, до начала учебного года надо ещё дожить — сейчас всего лишь середина февраля.

Я понимаю, что это значит. Это значит, что я буду делать то, что запланировал для меня отец: начну научную карьеру, погружусь в исследования с головой и так далее. Но по сравнению с тем, что я пережил, эта перспектива уже не кажется мне такой неприятной. Я всегда злился на отца, что он вёл замкнутую жизнь, ничем не интересовался, кроме своих теорий и расчётов, и заставлял меня жить точно так же. Но теперь я отчасти его понимаю — я тоже не хочу видеть людей, не испытываю потребности общаться с ними, я бы с радостью вообще не выходил из квартиры.

Я понимаю, что это последствия моего заключения. Наверное, посттравматический шок. Но совладать с этим я не могу. Сейчас стало лучше по сравнению с первыми днями, но мне всё равно неприятны чужие голоса, слишком близкий контакт, случайные прикосновения, лица, руки, запахи. Меня от всего этого воротит.

24 февраля 2006

Пока никаких новостей. На работу по-прежнему не хожу.

Я уже прошёл кучу допросов и испытаний на полиграфе, и, кажется, предстоят ещё. Пару недель назад разговаривал с Робертсоном. Удивительно, что он нашёл время, чтобы поговорить со мной. Я его подвёл. Да, не я в этом виноват, но всё же я умудрился каким-то непонятным образом впутаться в эту идиотскую историю. Разговор у нас вышел коротким и неловким, мы оба не знали, что сказать. Возможно, Флетчер уже всё ему рассказал.

Флетчер единственный знает правду, точнее, часть её. Он пригласил меня на беседу в свой кабинет и, кстати, вёл себя гораздо более сдержанно и дружелюбно, чем Финлэй. Когда я начал рассказывать свою версию произошедшего — в двадцатый, наверное, раз — он спокойным деловым тоном спросил:

— Тебя насиловали?

Я не смог ему солгать. Не знаю почему. Возможно, потому, что в его словах и взгляде не было осуждения или нездорового любопытства. Я сказал: «Да».

— Что, всё это время?..

— Нет, только один раз. И я плохо помню… Из-за наркотиков. В полиции я не стал рассказывать.

Флетчер только кивнул, и больше мы к этой теме не возвращались.

Мне не задавали вопросов, подвергался ли я сексуальному насилию, когда тестировали на детекторе лжи. Скорее всего, полиграфист согласовывал опросник с Флетчером, и тот убрал этот пункт. Он сказал мне, что добьётся от полиции, чтобы материалы моего дела были убраны из общего доступа — тогда они будут выдаваться только сотрудникам с высоким уровнем допуска. Вряд ли кого-то из них мой случай заинтересует.

И вряд ли я настолько дорог Флетчеру. Неужели Робертсон?

25 февраля 2006

Мне абсолютно нечего делать, остаётся только дневник. Я не могу ни читать, ни смотреть телевизор, ни слушать радио. Гулять — значит натыкаться на толпы людей. На этот раз я сам себя посадил в одиночную камеру. Надо найти себе какое-нибудь занятие, иначе сойду с ума.

Договорился на следующую пятницу сходить со Стивом, его невестой и ещё какими-то их друзьями в кафе. Надеюсь, я смогу это вынести и не выскочу из-за стола посреди ужина.

На послезавтра у меня запланировано занятие в школе Пирса. Может быть, игра на фортепьяно поможет успокоиться и придти в себя. Только вот я не смогу позволить себе такую терапию — по финансовым соображениям.