Нежное солнце Эльзаса - Диана Машкова

Так и поженились. То, что бабуля Надя ой как была права, выяснилось сразу же после того, как мой отец переехал к ним жить со своим, армейским еще, вещмешком. Одежды в нем было мало — зачем простому трудовому человеку двое штанов? — а другого добра никто не отряжал. Не девица же, чтобы с приданым из дому уходить! Да и зачем? У тещи бережливой все есть — и простыни, и кастрюли, и топчаны. Не в могилку же ей с собой добро это уносить!

Зарплату свою заводскую новоиспеченный семьянин за неделю пропивал (техникум он тогда уже забросил). А потом ходил мрачнее тучи, угрожал домочадцам расправой, и мама, чтобы избежать лишних побоищ, давала ему денег. Только бы не буянил да на тещу руку не поднимал. Но деньги — это еще полбеды, были дела и похуже: неожиданно и фанатично он вдруг пристрастился к исполнению супружеского долга. Как махнет рюмку, так сразу и без возражений жену ему подавай. Лезет, пьяная харя, силой ноги раздвигает, дышит тяжелым водочным духом в лицо. И как с ним драться? Сильный как черт, да и шума много будет, стены-то в доме картонные. Перед матерью стыдно. И жалко ее — снова переживать начнет, расстраиваться, плакать. Хоть и противно, а проще потерпеть. Мама от этих пьяных изнасилований — хотя раньше слов таких в семье не понималось — меня и родила. А потом, это она мне уже позже рассказала, когда я повзрослела, стала беременеть чуть ли не каждый месяц: предохраняться супруг ни в какую не хотел. Жалеть ее был не намерен. Сколько абортов сделала тогда моя мать, она и сама не помнит. Отпечатался четко в памяти только последний раз — бог знает, какой по счету, — когда она постеснялась снова в больницу идти. Сколько ж можно: все давно ее там запомнили, как на маньячку-извращенку косятся. Ни одна баба так часто к ним не ходит! Ну раз в год еще туда-сюда. А эта охотница до мужиков… Хоть бы презервативы на них, что ли, надевала. Наденешь на пьяного, как же! Он же изворотливый, как угорь.

А мама и сама была бы рада не бегать по больницам — лучше еще бы одного ребеночка родила. Но им с бабушкой даже меня с трудом удавалось прокормить: отец и свое пропивал, и у матери все до последней копейки отнимал. На одну бабушкину зарплату кормились — одному богу известно, где она заработки свои хоронила и как втихаря от зятя продукты на них покупала. Куда тут ребенок еще — с голоду все помрут. Вот и обратилась мать к подруге — та в роддоме акушеркой работала, — чтобы потихоньку сделать все на дому. А то стыдно уже до слез. Подруга возражать не стала. Привела к себе. Простыню чистую на обеденный стол постелила, инструменты достала. Налила водки стакан — вместо анестезии, — велела выпить. И как подействовало, разложила маму на столе и сделала дело. Хитрого ведь ничего тут нет — отскоблить от матки зародыш. Мама даже стона не проронила, так и лежала, раздвинув ноги, закусив губы до крови. А потом встала и домой пошла — а то муж с работы голодный придет, придираться станет. Ужин еще приготовить надо. Да и матери лишнего знать не следует, причитать опять начнет, ее жалеть. И так уж на стенку лезть хочется и от жизни самой, и от жалости ее невыносимой.

Но не так все незаметно прошло, как хотелось. Ужин-то приготовить успела, а потом вдруг слабость накатила. Упала мама в постель и сразу провалилась в забытье. Очнулась только на миг, когда муж пьяный снова к ней со своими гадостями полез. «Давай, — говорит, — жена ты или нет! Чего в такую рань спать завалилась». Насилу отделалась. Обиделся отец, орать давай, с обвинениями на нее накинулся, мол, мужика себе другого завела. Она, уткнувшись носом в стенку, молчала. Только слезы горячие мочили подушку, скатываясь по щекам.

Отец потом посуду бил в отместку чуть не до самого утра. А я в ту ночь сидела с бабулей Надей в ее комнатенке на кровати. Бабушка меня обнимала, покачивала, но я все равно плакала от страха. А она мне рот одеялом закрывала, чтоб отец не услышал, — не то обеих побьет.

Только когда все тарелки, чашки и блюдца закончились, он угомонился — прямо на полу среди мелких черепков от усталости и уснул.

На следующее утро все опять было как всегда — только завтракать мы не стали, не из чего было, — меня мама в ясли отвела, сама на работу. Все ей говорили, что бледная, выглядит плохо, она только отмахивалась. Даже Галька, змея, и та велела идти к врачу, но мать отказалась. Так и проходила три дня, несмотря на страшные боли. Только когда возражать уже не могла — температура под сорок, в бреду мечется, — бабушка вызвала «Скорую». Оказалось, инфекцию занесли. Месяц мама тогда в больнице пролежала. Матку пришлось удалить. А отец совсем неуправляемый стал — мы с бабушкой, пока мамы не было, к соседям напросились пожить. Стыдно, конечно, но что уж тут поделать.

Зато потом мама вернулась, и супружник мог ею пользоваться сколько хотел — матери уже все равно было. Она за все его удовольствия щедро расплатилась вперед, до самого конца своей жизни. Только он к этому делу скоро охладел, когда случайно узнал, что за операцию мама в больнице перенесла. Прекрасно помню, как он, тварь пьяная, на весь дом тогда орал: «Да ты и не баба теперь! Хуй пролетает со свистом». И мама плакала опять всю ночь. И я тоже плакала, хоть ничего в его словах не понимала.

Маме уже тогда бы с ним развестись, выкинуть его, как пса шелудивого, на помойку! Я бы именно так поступила. А она его еще и в доме прописала: тогда мы ждали, что дом снесут и нам дадут квартиру. А чем больше народу прописано, тем больше шансов трехкомнатную получить. Но после прописки окончательно пропали шансы от отца избавиться. Он себя почувствовал полноправным хозяином положения, перестал считаться с кем бы то ни было вообще. Много раз, напившись ближе к ночи, он выгонял нас кулаками и чем под руку попадет из дома, не заботясь о том, куда попадают удары, а потом запирался на замок и засыпал мертвецким сном. А мы с бабушкой и мамой бродили от лавочки до лавочки до самого утра, согревая друг друга в объятиях. Да еще и боялись попасться людям на глаза! Ведь выскакивали, как были, в халатах и тапках. Хорошо, мама всегда держала в крошечном сарае у дома старые тулупы, гамаши и валенки — иначе зимой замерзли бы насмерть.

Делал отец и много еще такого, о чем вспоминать я просто не могу. Месяц за месяцем, год за годом он убивал во мне и ребенка, и человека. Ненавижу!!! Как, как могла я после всех его пьяных выходок внушить своему разуму, что это животное, эта тварь и есть мой отец?! Сколько лет уже прошло с тех пор, а я и сейчас — зачем только вспомнила опять все это? — испытываю одно-единственное чувство: хочу удушить эту скотину собственными руками.

А мама? Уже не знаю. То ли ненормальные русские традиции сказывались, когда мужик в доме — и хозяин, и барин, и господин, каким бы отвратительным и ничтожным он ни был. То ли боялась она его родни — вторая сестра, Верка, к тому времени удачно вышла замуж за какого-то там младшего прокурора. Короче говоря, никаких попыток изменить свою жизнь мама не предпринимала. Может, просто была уверена, что никуда отец не уйдет. Даже если подать бумаги на развод и каждый день вызывать милицию, чтобы пьяницу этого забирали за хулиганство. Ну заберут на пару часов, а дальше что? Да ничего. Потому что у нас в стране побои собственной жены преступлением ведь не считались никогда — даже статьи такой не существовало. Так, дела семейные. Не знаю, как сейчас. Придумали что-то уже или нет. Да и знать не хочу: для меня в этой сфере все однозначно и просто — пусть кто-то только попробует когда-нибудь, хоть пальцем! Изничтожу, со свету сживу, раздавлю, как насекомое! Не случайно же я с одержимостью монстра двигалась вперед по жизни и стремилась к власти. Кое-что получилось.