Последний кит. В северных водах - Ян Мак-Гвайр

Глава 8

На то, чтобы добраться от острова Ян-Майен до мыса Фарвель[42], у них уходит три недели. Над головой раскинулось чистое голубое небо, но ветер неустойчив и переменчив. В хорошие дни он дует ровно и сильно с юга, а вот в другие запросто может стать бурным и порывистым или вообще утихнуть. Экипаж готовит лопари[43] шлюпочных талей, сплетает китобойные лини, приводит в порядок пики, остроги и гарпуны. После успешной охоты на котиков на борту царит приподнятое настроение. Браунли безошибочно ощущает охвативший его людей оптимизм и уверенность в том, что в этом году удача будет на их стороне и что сезон окажется прибыльным и успешным. Ропот недовольства, отчетливо различимый в Халле, поутих: Кэвендиш, хотя по-прежнему и вызывает раздражение, но все-таки справляется со своими обязанностями, а Блэк, его заместитель, демонстрирует амбициозность и прозорливость, которые, вообще-то, не свойственны его возрасту, за что заслуживает самых добрых слов. Да и судовой врач после своего купания в проруби, едва не ставшего для него фатальным, оправился и ожил самым замечательным образом. День ото дня он набирается сил, на щеках вновь играет румянец, и к нему вернулся прежний аппетит. Хотя следы обморожения все еще отчетливо заметны у него под глазами и на кончике носа, он целыми днями расхаживает по палубе, разминая ноги, или что-то рисует в своем дневнике. Впереди, в проливе, где-то в районе острова Диско, их поджидает Кэмпбелл на «Гастингсе», но корабли не встретятся и даже не сделают попытки связаться друг с другом, пока не наступит подходящий момент. Страховщики в наши дни резонно опасаются подлогов, и такое судно, как «Доброволец», без видимых на то оснований застрахованное на крупную сумму, не может не вызывать у них подозрений. Что ж, это его последний вояж. Не такого конца он желал, но уж лучше так, чем еще пять лет валандаться на угольной барже, с хрипом ковыляющей из Мидлсбро в Клиторпс и обратно. Из тех, кто выжил после крушения «Персиваля» – с мозгами всмятку, без рук или ног, трясущиеся от въевшегося в них страха, – в море больше не вышел никто, кроме него. Он оказался единственным, кто проявил достаточно упорства или тупости, чтобы вновь отправиться в плавание. Мужчина должен смотреть вперед, а не оглядываться назад, не уставал повторять ему Бакстер. Главное – то, что будет завтра. И хотя Бакстер, вне всякого сомнения, изрядная сволочь, негодяй и прожженный шарлатан, в его словах наличествует некоторая доля правды, думает он.

Как всегда, мыс Фарвель окружен айсбергами, которые представляют собой реальную опасность. Чтобы избежать столкновения с ними, «Доброволец» вынужден под топселями пройти еще сотню миль на запад, прежде чем повернуть на северо-северо-восток, направляясь в среднюю часть пролива Дейвиса[44]. С бака[45], на котором он сидит в теплую погоду, Самнер наблюдает за птицами – кроншнепами, белыми куропатками, гагарками, гагарами и гагами. Заметив одну из них, он окликает рулевого и просит назвать ему широту. После чего делает запись в своем дневнике. Если птица пролетает достаточно близко, а под рукой у него оказывается ружье, то иногда он стреляет в них, но чаще всего промахивается, что вскоре становится предметом бесконечных шуток и подтрунивания для всего экипажа. Впрочем, Самнера нисколько не интересует естественная история; когда плавание закончится, он без сожаления выбросит свой дневник. За птицами он наблюдает только ради того, чтобы убить время, занять себя чем-нибудь и выглядеть нормальным.

Иногда, когда поблизости не оказывается птиц, в которых можно стрелять или занести их координаты в дневник, он разговаривает с Отто, немцем-гарпунером. Несмотря на свою профессию, Отто смело можно назвать философом со склонностью к мистицизму. Он полагает, что в течение тех нескольких часов, что Самнер провел в полынье во льду, душа его, скорее всего, отделилась от телесной оболочки и странствовала в других, высоких небесных чертогах.

– Мастер Сведенборг[46] описывает Мир духов, – поясняет он, – представляющий собой широкую зеленую долину, окруженную горами и отвесными скалами, где собираются души умерших перед тем, как разделиться на спасенных и проклятых.

Самнеру не хочется разочаровывать его, но сам он помнит лишь боль и страх, за которыми пришло долгое, темное и неприятное ничто.

– Если где-нибудь и есть столь занятное местечко, то лично я его не видел, – говорит он.

– Быть может, это потому, что вы прямиком попали в рай. Такое тоже случается. Рай целиком состоит из света. Здания, парки, люди – все это порождение божественного света. Повсюду раскинулись радуги. Очень много радуг.

– Это тоже Сведенборг?

Отто согласно кивает головой.

– Там можно встретить умерших и поговорить с ними. Например, ваших родителей. Вы, часом, не помните ничего такого?

Самнер качает головой, но Отто не смущают подобные неувязки.

– В раю они выглядят в точности такими же, как и здесь, в этой жизни, – продолжает он, – но их тела сделаны из света, а не из плоти.

– Но как тело может быть сделано из света?

– Потому что мы, по сути своей, являемся порождениями света. Свет – наша бессмертная сущность. Но наша истинная натура пробивается светом наружу только тогда, когда плоть отпадает.

– То, что вы описываете, и не тело вовсе, – возражает Самнер, – а душа.

– Все имеет свою форму. И тела умерших в раю – это форма, которую приняли их души.

Самнер вновь качает головой. Отто – рослый, широкоплечий тевтон с грубыми чертами мясистого лица и кулаками размером с окорок. Он способен без малейших усилий метнуть гарпун на пятьдесят ярдов, и теперь странно слышать, как он рассуждает о столь неуловимых и тонких материях.

– Почему вы верите во все это? – спрашивает у него Самнер. – Какой вам в этом прок?

– Тот мир, который мы видим глазами, – еще не вся правда. Мечты и видения тоже материальны. То, что мы можем представить или о чем можем подумать, существует так же верно, как и то, что мы можем потрогать или обонять. Откуда же еще приходят наши мысли, как не от Бога?

– Они рождены нашим опытом, – возражает Самнер, – тем, что мы слышали, что видели и о чем читали, как и тем, о чем нам рассказывали.

Отто качает головой.

– Будь так, то никакого прогресса и развития попросту бы не существовало. Мир бы погряз в косности и застое. И мы были бы обречены на то, чтобы прожить свою жизнь, все время глядя назад.

Самнер смотрит вдаль, на иззубренный частокол айсбергов и торосов, бледно-голубое чистое небо и темные воды неспокойного моря. Придя в себя, он целую неделю пролежал на койке в своей каюте, почти не шевелясь и не произнося ни слова. Тело его превратилось в набросок, в чертеж, который можно было стереть и нарисовать заново, а боль и пустота походили на руки, которые лепили его из ничего, давя костяшками пальцев и вытягивая из него душу.