Вернуть жену. Жизнь после любви - Алекс Мара

— Без сахара с молоком.

Беру стаканчик, киваю. Сколько лет прошло, сколько людей, сколько событий — а он всё ещё помнит, как я пью кофе. А ещё он купил все виды бутербродов в меню, поэтому и не вышел со мной посоветоваться.

— Для Али взял булочку и сок. Когда проснётся, будет чем перекусить, — добавляет он, отпивая свой кофе.

— Спасибо.

Пью кофе, чувствуя, как горечь обжигает язык, и думаю, что, может быть, я заслужила это наказание — испытание прошлым. Может, это проверка того, настолько ли я равнодушна к Ярославу, как хотелось бы верить.

Мы перекусываем, потом Ярослав выходит из машины, чтобы поправить сползшее одеяло и снова закутать Алю. Делает это на автопилоте, как будто на заднем сиденье и правда его дочь. Потом он спрашивает, не холодно ли мне, предлагает включить подогрев сиденья.

Мне хорошо и одновременно горько от его заботы. Тепло и тесно.

Машина снова трогается с места. Темнота за окном становится гуще, и только фары разрезают её узким коридором света. Я пристально смотрю на дорогу, будто пытаюсь найти на ней ответы на вопросы, которые и сама пока что не сформулировала. Может, если ехать по ней до конца света, всё станет понятнее.

Успокаиваю себя, что это ненадолго и что этот мучительный тайм-аут в нашем равнодушии скоро закончится, и тогда становится немного легче.

Да и думать следует совсем о другом.

До лагеря Матвея остаётся всего час езды, и больше нельзя откладывать мысли о том, что я скажу сыну о Ярославе. Да ещё и объясню, почему мы живём в его доме. Если солгать сыну, что Ярослав просто хороший знакомый, то потом придётся заново завоёвывать его доверие, когда он узнает правду.

Ярослав останавливается на заправке, снова приносит нам кофе, потом бросает взгляд на заднее сиденье.

— Аля крепко спит? Нам с тобой следует поговорить о Матвее. Если Аля может нас услышать, то лучше выйти наружу.

Я сразу напрягаюсь. Готовлюсь к тому, что Ярослав станет давить, настаивать, пытаться диктовать мне, что и как говорить нашему сыну. Моё сердце сжимается, в груди разгорается тревога. Как же мне не хочется спорить с Ярославом! Не сейчас.

— Ты не будешь… — начинаю я, но он прерывает меня.

— Я сделаю всё так, как ты скажешь, — говорит категорично.

Я замираю. Мысленно повторяю его слова, словно проверяя, что правильно их расслышала.

Смотрю на него, и он кивает, словно подтверждает, что да, правильно.

— Я здесь не для того, чтобы вмешиваться. Я здесь, чтобы поддержать. Всё будет так, как ты решишь.

Впервые за долгое время чувствую, что могу немного отпустить контроль. Немного довериться Ярославу, хотя бы только в этом.

— Я пока что не знаю, как и что ему сказать, — говорю честно. — Главное сейчас — это позаботиться о его здоровье. В машине уж точно не место для разговоров. Давай скажем ему, что ты знакомый, и не будем вдаваться в детали. А завтра посмотрим.

Ярослав кивает.

— Хорошо. Всё сделаем так, как тебе удобно. Ты решаешь, что и когда. Только… можно задать один вопрос?

Вдруг замечаю, что голос Ярослава… дрогнул?!

Меня вдруг осеняет, что он собирается спросить. Удивительно, что он не сделал этого раньше.

Киваю.

— Кого Матвей считает своим отцом?

— Я сказала ему, что его отец приехал издалека, а потом ему пришлось снова уехать, и он не мог остаться с нами. А растил его отец Али.

— Я хочу, чтобы Матвей знал… — Ярослав снова бросает взгляд на заднее сиденье на случай, если Аля проснулась. — Чтобы он знал, что я его отец. Я должен извиниться перед ним за то… что меня так долго не было. Я должен… хочу стать его отцом.

Его голос другой, не такой, как в последние недели. Тон другой, мягче, тише. Человечней. То ли потому, что он узнал, какую ошибку допустил, не поверив мне восемь лет назад, то ли по другой, неизвестной мне причине, но его командный и грубый тон исчез.

— Я тебя услышала, Ярослав. Давай поговорим об этом завтра, когда вернёмся к тебе домой и отдохнём. Тогда всё решим. А пока я хочу сказать тебе спасибо за то, что ты перестал кричать, командовать, требовать и диктовать условия. Намного лучше, когда ты разговариваешь по-человечески.

Он хмыкает, бросает на меня мрачный взгляд.

— Я потерял право диктовать условия восемь лет назад.

30

Когда мы подъезжаем к лагерю, уже утро.

Небо посветлело, стало серо-голубым, как будто кто-то осторожно стёр тьму с горизонта.

Ярослав молчалив, сосредоточен. Очевидно, что он напряжён перед встречей с сыном.

Я держу руки на коленях, не позволяю себе взволнованно теребить край кофты. Думаю о Матвее. О том, что он делал на крыше, с которой упал, и о какой крыше речь. И о том, что у него за перелом, о риске осложнений…

А также о том, наладят ли они контакт с Ярославом, и как правильно к этому подойти.

— Мы почти на месте, — тихо говорит Ярослав. — Не волнуйся, всё будет хорошо, я тебе обещаю. Как только вернёмся домой, я найду специалиста, и мы проконсультируем сына… Матвея.

Он слышит мои мысли. Раньше тоже так было, словно он чувствует меня на химическом уровне и поэтому знает, когда я нервничаю и по какой причине.

В машине воцаряется молчание. Аля всё ещё спит, обняв игрушку. Я оборачиваюсь и поправляю её одеяло, и в этот момент ловлю на себе взгляд Ярослава. Тёплый, внимательный. Глубокий.

Мне неловко от этого взгляда, жарко, тоскливо… Весь спектр чувств в одном порыве.

Мне это не нравится.

Выпрямляюсь на сиденье, отворачиваюсь.

— Знаешь, что я особо ценю в водителях?

— М-м-м?

— Способность не отвлекаться и смотреть на дорогу.

Ярослав усмехается, кивает.

— Слушаюсь, товарищ главный пассажир!

— Ха! Мы с тобой оба знаем, что главные здесь не мы с тобой.

Мы коротко переглядываемся и киваем друг другу.

— Аля! — говорим в один голос.

Когда мы сворачиваем с трассы на узкую дорогу, ведущую к лагерю, я чувствую, как сердце начинает биться сильнее. Встревоженно. За деревьями виднеются корпуса — низкие, аккуратные, с зелёными крышами. Ничего не могу с собой поделать, гадаю, по какой из этих крыш лазал мой неутомимый хулиганчик.

Ярослав глушит двигатель. Аля тут же просыпается, сонно трёт глаза и просится в туалет.

Мы с ней выходим наружу, Ярослав следует за нами.

— Я подожду в машине, только немного разомнусь, а то засиделся.

— Хорошо. Только… — Я замолкаю, смотрю на него с