Теневые игры - Ксения Чайкова

На него, правду сказать, никто не покушался. И не думал покушаться. Проклятый кристалл, который я все-таки отобрала у Торина, жег мне руки (вернее, живот, на котором я его носила, спрятав в специальный пояс с карманом), но никто, кроме нас, не знал о его существовании. Я на всякий случай мигом настораживалась и смотрела волком на всех начинающих рассуждать о магии, но наши аристократы не из тех, кто способен поддерживать беседы на столь умные и серьезные темы. Да и всплывало в их разговорах чародейство только в качестве очередного способа развлечения и увеселения. Как отрасль науки магия голубую кровь не интересовала.

Пару раз я намекала милорду Ирриону, что его отпрыск, кажется, проявил несвойственное ему благоразумие и никому про кристалл не рассказал. Однако Лорранский-старший пребывал в твердом убеждении, что он лучше какой-то наемницы знает, что для его сына хорошо, а что плохо, и никак не желал отпускать меня на все четыре стороны. Наверное, ему просто нравилось, что я от Торина всех его подружек отпугиваю.

Сам Торин от этого, конечно, был не в восторге. Он несколько раз пробовал серьезно поговорить со мной и пытался убедить, что храна – не жена и даже не невеста, чтобы от него всех дам отваживать. Я кивала, соглашаясь со всеми доводами и тезисами графенка, но оставалась при своем мнении и с нежнейшей из улыбок продолжала распугивать великосветских милашек, намеревающихся поймать моего клиента в свои сети. По райдасским меркам Торин считался завидной партией – богат, хорош собой, благороднорождем и, что немаловажно, не слишком умен и храбр. Значит, в сомнительные истории не сунется и во всем будет слушаться свою супругу, которая, имея голову на плечах, уж сумеет как-нибудь сделать вид, будто это ее муж все сам решил, а она, как и положено доброй жене, только подчиняется его многомудрым суждениям. Я знала, что сумею распознать переодетую храну, если кто-нибудь вдруг наймет ее для сведения счетов с моим неугомонным клиентом, но отнюдь не была уверена, что смогу разгадать коварные замыслы представителя гильдии наемных убийц. Правда, методы у них не те, что у хранов – они никогда не разыгрывают спектаклей для отвода глаз, а просто приходят и тихо делают свое дело, но это еще не повод, чтобы расслабляться.

От неустанных попыток сообразить, откуда неумному аристократенышу может грозить опасность, у меня вскоре не на шутку разболелась голова, и я оставила безнадежную затею понять Торина и окружающих. В конце концов, мало ли что милорду Ирриону примерещилось. Я знала, что Торин про себя не раз и не два обозвал меня параноиком, и где-то в глубине души соглашалась с этой нелестной характеристикой своей излишней бдительности и нервозности. Но порой мне думалось, что признаки этого заболевания проявляет скорее Лорранский-старший, чем я сама. В самом деле, кажется, о кристалле не знает никто, кроме нас троих. Так почему бы не привязать его к камню и тихой безлунной ночью не утопить в крепостном рве, а поутру не разбежаться в разные стороны? Торин достал меня настолько, что через два дня совместного проживания и плодотворного сотрудничества я уже была готова хвататься за любой другой заказ, хоть самый тяжелый, грязный и низкооплачиваемый, лишь бы он не был связан с непосредственным общением с семьей Лорранских. А от корявых попыток ухаживать и сомнительных комплиментов Торина, помноженных на его ослиное упрямство и умение выдавать потрясающие глупости, я вскоре готова была уже просто выть.

Тьма взирала на нашего подопечного с присущим демонам хладнокровием. Ей графеныш тоже не слишком нравился, но вонато понимала (даже, кажется, лучше, чем ее хозяйка), что упускать такого богатого и знатного клиента нельзя, и по возможности старалась помочь мне, привычно играя роль воспитанного демона при богатой дамочке. А между тем высматривала потенциальных врагов и отвлекала меня от мрачных мыслей, в которых раз за разом фигурировали пыточные застенки, палаческий инвентарь и распятый на дыбе Торин.

Отношения с моим подопечным портились столь катастрофически, что вскоре я готова была раз за разом повторять: "Торин, прости, я была неправа" – лишь бы он перестал кривляться и смотреть на меня так, будто готов придушить голыми руками. Не страдающему от избытка ума аристократенку не нравилось все: моя манера ходить, говорить, улыбаться и носить под платьем оружие. Его не устраивала моя нелюбовь к кофе, вошедшему в большую моду при дворе. Ему не пришлось по сердцу вышивание, которое я, как всякая благородная леди или только пытающаяся ею казаться, носила в маленьком кошеле на поясе и вытаскивала в приличествующие случаю моменты. Его не приводили в восторг мои попытки привить ему хороший вкус или хотя бы следить за гардеробом. И уж подавно склочного и капризного графеныша раздражала искренняя симпатия и даже некоторое подобие заботы, с которой относился ко мне Лорранский-старший. Может, Торин ревновал (хотя кого к кому?). Может, просто не понимал, как можно любить кого-то, кроме его самого. А может, элементарно бесился со скуки и от нечего делать цеплялся ко всем.

По мне, так хорошая порка пошла бы Лорранскому-младшему только на пользу. К сожалению, никому бы и в страшном сне не привиделось столь жесткое и действенное воспитательное средство в применении к благороднорожденному. Поэтому вкус березовой каши Торин так и не познал. А зря. И из него, глядишь, толк бы вышел, и окружающие большое моральное удовлетворение получили.

Осень в городе – совсем не то, что в сельской местности. Багряная охра лесов и рощ да умирающая патина лугов, воспеваемые не одним поколением романтиков и поэтов, в больших человеческих поселениях превращается лишь в холодный туман, колкий лед под каблуками да серые неприглядные сумерки, висящие над домами круглосуточно, за исключением лишь самых темных ночных часов. Даже Каленара, всегда казавшаяся мне веселой молодухой в нарядном платье и цветастом платке, в эту ненастную пору года гляделась вдовой, облаченной в скромное платье неприглядного серого цвета, только что похоронившей мужа и теперь сумрачно размышляющей, на что ей жить дальше. Впрочем, муж, наверное, был старый, жадный и нелюбимый, потому что к ночи столица Райдассы, несмотря на неприятную погоду, оживала и расцветала сотнями огней. Если продолжать сравнение с вдовой, можно сказать – набрасывала на плечи яркую шелковую шаль и начинала кокетливо коситься в сторону неженатого соседа, не забывая изредка ронять на надушенный кружевной платочек слезу, дабы не быть обвиненной в нарушении приличий.

Осень в городе – время ярмарок и торжищ. И их не напугать даже хмурой плаксивой непогодой. Селяне свозят в столицу плоды своих летних трудов и продают или обменивают краснобокие яблоки, мешки с житом и сеном на ленты для дочерей, горшки для жен и ножи для сыновей. Какофония из воплей торговок, мычания волов, скоморошьих выкриков и детского смеха под серым недоверчивым небом кажется особенно пронзительной и веселой; для любого горожанина она звучит сладкой музыкой, в который каждый легко найдет себе аккорд но вкусу и с наслаждением подхватит его, стараясь не думать о предстоящей долгой и холодной зиме с ее вьюгами и метелями, а также неизбежной хандрой и тоской по солнечным летним денькам.

Осень в городе – приволье для воришек и мошенников. Наивных и неопытных селян, понаехавших на столичные базары и ярмарки, надуть намного проще, чем подозрительных каленарцев, за долгие десятилетия уже привыкших подкармливать гильдии воров и грабителей, но относящихся к ним с присущим всякому честному (или не очень честному) человеку недоверием и злобой.

Осень в городе – пора тоски и хандры среди аристократии. На пикники и балы на открытом воздухе уже выезжать холодно. Повисшие над Каленарой и пригородами тучи в любой момент могут расплакаться пресными ледяными слезами, а бродяга-ветер, подобно всем бездомным, не испытывает должного почтения к прекрасным леди и готов без сантиментов задирать им юбки и срывать шали с полуобнаженных плеч. Вечеринки в саду отменяются по тем же причинам. Охотничьи выездки любят далеко не все, да и не принято на них постоянно дам таскать – их прекрасные очи явно не предназначены для созерцания той жестокости, которой отличаются гончие псы и егеря по отношению к загнанной дичи.

Осень в городе – это долгие темные вечера у камина, мокрые ноги, тяжесть напитавшейся водой куртки на плечах, книги в недорогих деревянных обложках, спицы и пяльцы, покрасневшие от холода руки, сводящий с ума аромат поздних яблок, небесные слезы на щеках, шумные торги с продавцами дров, склоки с завышающими цены молочниками и угольщиками, отороченное мехом домашнее платье, ставшая привычной меланхолия, грязь и лужи на улицах, сосущая пустота на месте сердца, привычные улыбки соседям, женщины в длинных плащах, мужчины в кожаных колетах, подогретое вино с пряностями и сахаром, золотые монеты опавших листьев на брусчатке, рвущая душу тоска, чуть великоватая вязаная шапка и алмазная уверенность в том, что следующий сезон уж наверняка принесет счастье.