У кого как... - Жанна Курсунская

– Откуда милиционер узнал, что мне восемнадцать именно сегодня? Он что, твой приятель? Может, ты с ним в паре торгуешь? Платишь ему мзду?

Олег смотрит на меня обалдело. Он не знает, что я, непредсказуемая, на этот раз оказалась вдруг невероятно сообразительной. Но ему нечего терять. Он давно все решил. Глаза его становятся отстраненными, злыми.

– Не согласишься, целкой в тюрягу отправишься. Обещаю. Показания дам, что со мной в деле была. Я с мусорком этим давно завязан. Он тебя трахнет, а я еще год буду торговать без проблем. Так что деваться тебе некуда. Или хочешь к проституткам в камеру вернуться? Еще часок в говне посидеть? Они тебе твою красивую физиономию быстро в такое состояние приведут, что не будешь от них отличаться. – Он презрительно сплевывает на грязный пол. Уходит.

...Солнечный луч рассекает комнату пополам. Маленькие пылинки сверкают в его золотистом столбике. Красные клешни милиционера расстегивают модный комбинезон. Я лежу на столе, словно мумия.

– Какая красивая жидовочка...

Страх и стыд сковывают меня. Если бы я была в юбке... Может быть, он бы просто поднял ее... А комбинезон... Его невозможно поднять... Его можно только целиком снять. Весь...

Он аккуратно складывает свои милицейские брюки. Аккуратно вешает их на обшарпанный стул.

Я впервые вижу мужской член. Он попадает в луч солнца, в тысячи движущихся сверкающих пылинок Милиционер раздвигает мои ноги. Входит. Резкая, невыносимая боль разрывает мое тело на части... Мой крик парализует красные клешни. Я кричу дико. Безумно... Одна клешня зажимает мне рот, другая пытается остановить кровь, но она хлещет из меня, образуя красную лужу на столе.

Кажется, милиционер перепуган не меньше, чем я. Слава Богу, он уже ничего не хочет, только поскорее избавиться от меня. От этой лужи крови.

Красные клешни перепачканы моей кровью и мелко трясутся.

– Не ори, жидовочка, я тебя больше не трону. Толку-то с тебя никакого. Кайфу никакого! Одевайся и иди домой. Вот сумка твоя. Паспорт... Лужу только помоги убрать.

Поднимаем с пола старые газеты, промокаем лужу. Выливаем на стол воду из графина. Милиционер бросает окровавленные клочья газеты в мусорное ведро.

Наконец поворачивает ключ в дверях комнаты. Выводит из отделения на улицу. Смотрит виновато:

– Доедешь до дому-то?

– Доеду.

– С совершеннолетием.

– Спасибо...

Вдруг больно сжимает мне запястье:

– Смотри... Если кому хоть слово...

– Понимаю. Не дура... – слышу сама свой глухой, неузнаваемый голос.

На пороге отделения появляется Олег. Нерешительно стоит в ожидании. В двух метрах от здания бабушка в желтой вязаной шапке торгует семечками.

Рядом с ней стул с ее сумкой. Медленно, словно лунатик, подхожу к бабушке, убираю сумку со стула, поддаю его и резко швыряю Олегу в голову.

Попадаю. Как в детстве в баскетбольную корзину. Не целясь. Понимаю, что попала. Иду не оборачиваясь. В след раздаются его крики:

– Тихоня! Божий одуванчик! Кто бы мог подумать!

Все же оборачиваюсь на мгновение. Кровь струится по лицу Олега. Милиционер дико ржет, вытирая красной клешней красную струю.

– Да вы меня сегодня оба задолбали своими кровотечениями! Я вам кровопийца, что ли? Вурдалак?! Не день рождения, а день кровения какой-то.

Ужасно жжет между ног. Небо затягивают облака. Папа! Ты можешь мной гордиться. Я все-таки сделала это! Швырнула стул в человека. Мне даже не пришлось изображать ярость. Она наконец-то появилась сама... Говорят, Всевышний дает человеку ровно столько испытаний, сколько он может выдержать. И каждое испытание имеет конкретное значение.

Пути Господни неисповедимы, но все же теперь, спустя много лет, анализируя то, что произошло в день моего совершеннолетия, я понимаю, что именно после этого впервые стала постепенно спускаться со своего волшебного неба, робко осматриваясь в той жизни, в которой жили на земле миллионы людей. Я начала изучать законы этой жизни и постепенно понимать, насколько они просты. Даже примитивны.

Очевидно, мое умение подняться над суетой и посмотреть на все сверху помогло мне постичь уязвимость и ущербность этих законов. Конечно, на это ушли годы. Годы учебы в университете, а затем работы в подростковом клубе. Я научилась обдумывать свои поступки, а затем действовать в соответствии с правилами, порой все же вызывающе нарушая их, и всегда выигрывать.

Моя карьера развивалась блестяще. Взрослый мир принимал меня уважительно и воздавал по заслугам, пять лет директорства в подростковом клубе я увеличила его раз в десять, и он был соответственно переименован во Дворец культуры и спорта для рабочей молодежи.

Мне дали однокомнатную квартиру от завода. Обожающие меня юноши и девушки из бригад заводских краснодеревщиков и маляров превратили квартиру в шикарные апартаменты с мебелью под старину. Я купила в рассрочку красные «жигули» и гордо возила в них моих бывших непутевых одноклассников: продавщиц, кассирш, рабочих промстройзоны и зэков, выходящих из тюрьмы на два-три года, чтобы стабильно вновь в нее возвращаться.

Они все резко полюбили меня и зауважали невероятно. Я знала почему. Обычный закон людской жизни. Я стала сильной, но с ними оставалась своей.

Я стала для них чем-то вроде их несбывшейся мечты, которую можно потрогать: прокатиться в «жигулях», накрыть мой стол, разложить на нем селедку, покрошить салат в хрустальную вазу, выложить на блюдо горячую, дымящуюся картошку, щедро политую топленым маслом, поставить подернутую изморозью водку. Я обычно добавляла к этому несколько банок деликатесов. Мы садились за стол. После третьей рюмки кто-нибудь брал гитару, мучил струны и надрывным голосом исполнял популярные и лагерные песни. Его поддерживал возбужденный хор. Кто-то рассказывал анекдоты о супружеских изменах, о Чапаеве, о чукчах. Про евреев не рассказывали...

Чувство гордости, которое я испытывала в первый час таких застолий, обычно вскоре улетучивалось, и мне становилось скучно, а потом и невыносимо тоскливо в их пьяном кругу. Я смотрела на лица мужчин и женщин, уставших от жизни, бодрящихся и веселящихся, и видела в каждом из них мальчика или девочку, которые когда-то дразнили и толкали меня, улюлюкали и гоготали, заставляя смеяться вместе с ними, потому что это был естественный способ выжить. И во время одного из таких застолий, когда глаза моих одноклассников маслено скользили по декольтированным особям женского пола, а головы размышляли, в какой угол затащить предполагаемый объект удовлетворения, я вдруг с невыносимой отчетливостью увидела бледно-розовые дома и закатное солнце над ними. Словно там, на моем небе, был еще один город, раскинувшийся над нашим городом, и там тоже был закат. Этот сказочный неизвестный город я обязательно должна была найти, чтобы жить в нем. Чтобы жить в нем счастливо.