Праздник цвета берлинской лазури - Франко Маттеуччи

— Это признак аллергии на березу, одной из самых коварных. Вам нужно пройти курс лечения антигистаминными препаратами и как можно дальше держаться от этих деревьев. Анафилактический шок может иметь серьезные последствия.

Умберта сразу подумала о роще, где они провели ночь. Как же березы, нежные и деликатные, могли стать ядом? Неужели они могли нанести вред ее Замиру? Оказалось, что деревья, которым она всегда полностью доверяла, подобно некоторым видам гримов, таят в себе большую опасность.

По дороге из больницы, в автомобиле, вывернув из очередного поворота, Умберта внезапно посерьезнела. Больше всего на свете ее сейчас волновало здоровье Замира.

— Профессор сказал, что тебе нужно держаться подальше от берез. Да и работать на куполе может быть опасно. Может, устроим небольшие каникулы? — с надеждой в голосе спросила она.

Замир, хотя и несколько вялый после укола антигистаминного препарата, отреагировал немедленно и очень резко, впервые посмотрев на девушку диким, звериным взглядом:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Было бы лучше отправиться вместе в путешествие. Эти деревья могут тебе еще сильнее навредить, а я этого не хочу.

— Я бы не оставил площадку даже под страхом смерти. Мои чувства к тебе — это одно, а работа — совсем другое, не надо их смешивать. Буду пить лекарства, после первого же укола мне стало лучше. Из-за какой-то дурацкой аллергии я должен все бросить? — сухо и жестко ответил Замир.

Столь бурная реакция Замира расстроила Умберту. Говорить больше было не о чем, и, нахмурившись, она молча продолжала рулить по направлению к вилле. Грузовик, груженный сеном, никак не уступал дорогу. Умберта нервно посигналила, пошла на обгон, и клочок, сена упал на ветровое стекло. Замир тут же попытался снять напряжение:

— У меня на родине говорят, что сено приносит удачу. Если на тебя падает сено — это к счастью. Надо радоваться каждому моменту в жизни. Смотри: чудесная погода, солнце, сено, я чувствую себя гораздо лучше. А мы думаем о каких-то болезнях. — Сказав это, юноша провел рукой по волосам Умберты.

Умберта улыбнулась, закрыла окошки, поскольку дорога шла как раз мимо березовой рощи. Замир действительно выглядел лучше, разговорился, повеселел. Чмокнув Умберту в щеку, он вернулся на строительную площадку.

От мысли, что к назначенному на четвертое сентября шоу первенец может еще не родиться, Тициана места себе не находила. Она часами лежала на кровати, отмечая каждое движение сына, и зачастую ни с того ни с сего подзывала Манлио с восторженными возгласами:

— Слышишь, как он пинается? А сейчас головкой крутит. По-моему, он бодрый, живенький, а никакой не ленивый, как сказал этот идиот Серристори. Если я правильно подсчитала, все случится двадцать пятого августа. Совершенно непонятно, почему он должен родиться позже, как ты считаешь?

Манлио не знал, что ответить. Конечно, когда назначали дату праздника, никто не подумал о возможной задержке. Тициана всматривалась в глаза мужа, чтобы найти подтверждение своим словам, но сомнение, которое плескалось в них, только еще больше ее расстраивало. В каком-то справочнике она вычитала, что гимнастика помогает ускорить роды, и теперь посвящала все свое время бесконечным упражнениям. Во время этих сеансов на спину Тицианы каждый раз усаживалась муха, чтобы насладиться получасовым впрыскиванием чистого адреналина. Она бесстрашно отдавалась смертельно опасной игре, кубарем скатываясь вниз по спине, потом усаживалась на пружинящую поверхность груди, все больше раздувавшейся от молока, наконец, опьяненная восторгом, планировала на ноги, ритмично взбивающие воздух. Однажды вечером муха, оторопев от сотен фигур высшего пилотажа, в изнеможении присела в лужицу пота на шее, и неожиданный переход Тицианы к упражнениям для пресса застал ее врасплох. Раздавленная о коврик, муха погибла, счастливо улыбаясь, как тот, кто всегда черпал жизнь полной ложкой.

Во время атлетических сеансов Тицианы Манлио-младший, который все меньше походил на зародыш и все больше на ребенка, грустно сворачивался в клубочек в своей плаценте, покрепче ухватывался за пуповину, чтобы смягчить толчки разбушевавшейся матери, и терпеливо ждал, когда все это безобразие закончится и можно будет спокойно поспать.

— Кесарево? Ни за что! — в очередной раз выкрикнула Тициана и в исступлении уставилась на мужа, повторяя про себя все известные ей ругательства, оскорбления и угрозы в адрес доктора Серристори, который уговаривал ее уже битый час.

— Я в сотый раз вам повторяю: беспокоиться не стоит! Возможный шрам тоже не должен вас волновать, впоследствии можно будет сделать пластику, многие мои пациентки…

Тут Тициана взорвалась. Несколько дней она не спала, и стресс окончательно лишил ее здравого смысла. Захлебываясь от злости, она буквально выплюнула в лицо врачу:

— Хватит! Вы уже давно в маразме! Я вообще не понимаю, почему я должна терять время, выслушивая вас!

Багрового Серристори чуть не хватил апоплексический удар, особенно после упоминания про маразм, которого он боялся больше смерти. Больше не сдерживаясь, он вспомнил обо всех неприятностях, которые причинила ему Тициана, и наконец снял с души тяжкое бремя:

— Значит, вы, дорогая моя, не хотите кесарево, которое делают тысячи баб, и никаких шрамов у них не остается? Боитесь за свой драгоценный животик? Знаете, что я вам скажу? Идите-ка вы к чертовой матери!

Это оскорбление произвело на Тициану оглушительный эффект. Подобно сеньорам XVIII века, она побледнела и без чувств рухнула на подушки. Серристори собрал в кучку свое человеческое достоинство, проверил, на месте ли сердце и гордость, и, поправ клятву Гиппократа, молча вышел из спальни. Дверь этого дома закрылась за ним в последний раз.

Манлио Каробби, наблюдавший за истерикой жены с брезгливой отрешенностью, вынул из туалетного столика флакончик с нюхательной солью и пару раз поводил им под носом Тицианы. Открыв глаза, Тициана тут же заявила:

— Слышать больше не желаю об этом чудовище.

Так доктор Серристори покинул пост семейного врача Каробби. После пятидесяти лет беспорочной службы его перестали приглашать на виллу. Он ничуть об этом не сожалел и, вспоминая о них, кровожадно улыбался. Доктор прекрасно знал, что зернышко страха, заброшенное в душу Тицианы, будет разрастаться день ото дня. Глядишь, ребенок и действительно не захочет рождаться до четвертого сентября.

23

Песок Скрипичной бухты, с утра истоптанный сотнями ног, не мог уже даже пищать.

Умберта и Замир, словно жених с невестой, чинно отправились на пляж и, купив по булочке с тунцом и по пиву, устроились среди мам с детьми, подростков, зонтиков и лежаков.

Волны мягко слизывали проходящие минуты, создавая ощущение вечности, как будто жизнь должна замереть на фоне этого пейзажа. Умберту захватило ощущение необыкновенной близости, какая возникает лишь после долгих лет совместной жизни с человеком. Воспользовавшись моментом, она решила завести разговор о Руджери. Ей хотелось знать как можно больше об их отношениях, но из стыда и боязни обидеть Замира она до сих пор не задала ни одного вопроса. Как любая влюбленная, Умберта ревновала своего мужчину к его прошлому и надеялась, что, досконально изучив его, сможет изгнать все призраки прежней жизни, как изгоняют злых духов. Ей было интересно, как они занимались любовью, что он чувствовал, когда целовал человека своего пола, любил ли он Руджери по-настоящему. Наконец Умберта отважилась задать вопрос прямо, без обиняков, и щеки ее немедленно вспыхнули. Впрочем, Замир не заметил этого под слепящим солнцем, которое скрадывало все цветовые оттенки.

— Как поживает Руджери?

Услышав это имя, Замир напрягся, как от удара по печени, но не подал виду, что слова девушки так сильно его задели. На самом деле, даже упоминание об этом человеке было ему неприятно. С деланным безразличием он ответил:

— Я редко его вижу в последнее время.

— Странный тип, тебе не кажется?

Замир вспылил. В такой день ему совсем не хотелось вспоминать о прошлом. На его шее вздулись жилы, и плоским, придушенным голосом он проговорил:

— Он гениальный архитектор, настоящий художник. Надо знать этого человека, чтобы понимать его необычный характер.

Сейчас юноша походил на зверя в стойке, готового к атаке. Умберта решила больше его не смущать и предложила пойти искупаться чтобы разрядить накал этого утра.

Ступая рядом с Замиром, которому исключительно шла короткая стрижка, Умберта ощутила гордость за свое творение. Рядом с ним вся эта жирная, шумная, чавкающая, неряшливая толпа как будто исчезала. Море было прозрачным, под ногами перекатывались крупные округлые камушки.

Очередным открытием для Умберты стало то, что Замир не умеет плавать. Умберта замирала от умиления, когда ласково поддерживала юношу за плечи на поверхности, как маленькую лодочку, и, выбирая для нее курс, отчетливо ощущала, что отныне Замир будет принадлежать ей вечно.