«…Сохрани мою печальную историю…» Блокадный дневник Лены Мухиной - Елена Владимировна Мухина

суровые дни войны мы только впятером из всего класса остались в Ленинграде. Как бы могли за это время хорошо сдружиться на всю жизнь. Нам ведь никто не мешает. Нет ни Димы, ни Эммы, ни Розы, ни других девочек. Но!

У нас с Тамарой мало кипучий характер. Мальчики тоже какие-то сухие. Между нами отношения какие-то натянутые, уж очень мы почтительны друг к другу. Да еще Яня не очень подходит. Такой профессор, разве можно с ним дружить. Мы могли бы сдружиться, если бы у нас были простые, незатейливые отношения. Обыкновенные отношения между мальчиками и девочками. Если бы мы друг другу нравились. Если бы они заигрывали с нами. А мы держали себя.

5-ого

В ночь с 4-ого на 5-ое было еще страшней, чем в предыдущей ночи. Правда, было только 4 воздушных тревоги, а не 6. Но зато какие страшные. Непрерывно пол содрогался от разрывов фугасных бомб. Во время 2-ой тревоги я сидела рядом с двумя женщинами. Одна [моло]дая, другая пожилая. Молодая все плакала [и] причитала. Вскоре мы узнали от нее, что они пережили во время первой воздуш[ной] тревоги. Они с трамвая попали в одно [из] бомбоубежищ на Загородном проспекте. Они-то (мать и дочка) вошли в бомбоубеж[ище], но многие, особенно мужчины, остались у в[хода]. И в это время трахнула бомба и завалила вход в бомбоубежище, и всех, кто находился [у] входа, засыпало. Те, кто был внутри, остались целы, у них потолок только сл[егка] осел. Они вышибли одно из окон и через не[го] вылезли наружу. Они видели, как откапывали засыпанных, многие были живы, но помешались.

В третью тревогу было следующее: я проснулась от беготни по коридору, в это время завыла сирена. Я быстрее всех оделась и побежала вниз. Слышу на дворе громкие возбужденные голоса. Я заглянула во двор. Слышу: «Горит, горит под воротами, на чердаке». Я ничего толком не поняла, поняла лишь то, что что-то горит в нашем доме. Я бегом помчалась к нам и предупредила своих об опасности, а потом также бегом спустилась в убежище. Там было полно народу. Какие-то полуодетые люди с детьми, большими чемоданами сидели и стояли. В это время началась пальба.

12-ого октября

Я буду работать в военном госпитале санитаркой. Буду помогать раненым бойцам. Большое спасибо Иде Исаевне. Это она все устроила. Буду помогать тем, [благо]даря которым я имею еще дом и родных. [Я] все силы отдам для этого. Дома я буду равноправным членом семьи. [Никто] не посмеет назвать меня паразиткой. [Ида] Исаевна говорит, что там много девушек-санитарок. Может быть, я подружусь с [кем-]нибудь из них. А бойцы, раненые – это все люди. И может, среди раненых [найду]тся мальчишки, 17–18-летние ребята. [Мо]жет быть, я приглянусь кому-нибудь и я найду друга. Да я ни минуты не [за]думаюсь, итти мне санитаркой [или] нет.

[Коне]чно, я пойду и буду помогать родным, [и бу]ду иметь свои деньги, и буду [рав]ноправной.

Прочь сомненья, печаль.

Я гляжу смело вдаль.

Скоро увидишь труд малый мой,

Город прекрасный, город-герой.

Помощь, ласка, любовь

Тем, кто пролил за нас кровь.

Мы, ленинградцы, все отдадим,

Город от черной чумы отстоим.

Из Лондона нам шлют братский привет. Они говорят нам: «Темза родная сестра Неве. Лондон и Ленинград – братья по [борьбе] против фашистских зверей»[74].

Без десяти четыре. Кончилась 7-ая тревога. Голова трещит. Спать хочется. Ко[нчилась] 8-ая В. Т. Ко мне пришла Тамара. Мы поговорили, опять В. Т. Пошли в убежище, наговорились досыта. Отбой. Я упросила Тамару подняться ко мне еще на полчасика. Но когда мы вошли уже в ку[хню], опять завыла сирена. Опять мы спус[тились], на этот раз ненадолго. В убежище встретили Капу Лобанову, поговорили с ней. Потом Тамара ушла. Как [мне с] ней хорошо. Как свободно мы с ней [бол]таем о чем вздумается.

Сейчас без четверти восемь. Было уже десять В. Т.

Интересно, Тамара не любит маленьких детей. А я обожаю. Тамара не может выносить, когда они плачут. Плач ее бесит. Ей хочется треснуть плачущего по голове чем-нибудь тяжелым. А мне при виде плачущего ребенка хочется его приласкать, чтоб он проникся ко мне доверием.

12[75] – ого октября

Я уже совсем свыклась с работой. Больные меня любят. 8-ого впервые увидела мертвого. В этот день в нашем отделении умерли сразу двое: женщина, она беременна была и ранена в живот. Мужчина, он умер от газовой гангрены. Я совсем [не] боюсь мертвых. Мне только до слез их жалко. [Особе]нно мужчину, ведь еще недавно я видела его жи[вым], он, как и другие, улыбался, курил папиросу, и лицо его мне очень понравилось, такой молодой, симпатичный. Потом его взяли в перевязочную, и там его продержали часов 5. [С ни]м совершали всяческие процедуры: пере[лива]ние крови, впрыскивание[76] и др. Наконец его [вывез]ли в коридор, и я узнала, что его повезут в операционную отрезать ногу. [Он] лежал и улыбался, потом его увезли. [А] когда его привезли, его нельзя было [узна]ть, он тяжело дышал, мучительно [сто]нал, бледный, трепещущий. Вот ка[ким] я его помню перед смертью. А потом [меня] погнали за кислородом в аптеку. И вот я прибегаю, мне встречается в коридоре врач и говорит: «Мухина, мо-жете не торопиться, кисло[род] больше не нужен, он умер». Я не верю своим ушам, вбегаю в свое отделение, а он уже лежит, вынесен из палаты, лицо простыней прикрыто. Жутко.

А 7-ого была самая большая из всех тревог. С полвосьмого до пол 2-ого. Ровно 6 часов. Мы с Тамарой сидели в бомбоубежище. Подумать только, 6 часов.

А вчера (меня дома не было), говорят, были страшные тревоги. На наш район было сброшено много фугасных бомб. Многие из них не разорвались, и их успели обезвредить. Говорят, на Ямской[77] разорвались 6 фугасных бомб.

Завтра (если я доживу до завтра) я увижу Тамару.

13-ого октября

Сейчас 1/4 8-ого.

Только что кончилась воздушная тревога. Она продолжалась недолго, но зато какая страшная. Наш Загородный был засыпан зажигательными бомбами. Я решила итти не в бомбоубежище, а сразу в домовую контору, так как я сегодня там дежурю с 8-ми до 11. Когда я вышла на улицу, то сразу же увидела, что в стороне Витебского вокзала