Жемчуга - Надежда Гусева

он должен делать?

– Э… ловить? Петь?

– Ну?

Р-р-р-р-р!!! Сейчас я стукну его этой штуковиной.

Приемник я разобрала. Прочитала два параграфа. Прочитала инструкцию. Собрала снова. Поставила на стол. Синее небо висело за окном. Из открытой форточки тянуло холодом.

– Ну?

Я сама повернула рычажок. Приемник закашлял, затарахтел и где-то там, на другом конце Вселенной, заиграла веселенькая песенка. Я уставилась на него, как на говорящую собаку. Физик тоже поднял голову. Приемник давился помехами, но выдавал свою песенку, даже некоторые слова можно было разобрать.

– Молодец. Пять.

Я просидела три часа. Осталась последней, поняла с шестисотого раза, истрепала методичку и испортила проводки!

– Пять?!

– Да. Дневник давай.

– Но я же…

– Что должен делать радиоприемник?

– Ловить радиоволны, воспроизводить звук…

– Правильно. У тебя он это делает?

– Да.

– И ты его САМА собрала. Значит – «пять».

Он захлопнул последний журнал и сложил тетрадки аккуратной башенкой.

Вечером я гуляла возле школы и видела, как физик бегает по кругу, смешно подкидывая колени и описывая руками круги. Курчавые волосы выбились из-под повязки и торчали во все стороны. Он двигался необычно, чудаковато – что хотел, то и творил.

Эпизод 24

Натрий

Не оставляйте детей одних.

Дети балуются – пожар от них.

(обугленный плакат на стене погоревшего деревянного барака)

Раз в месяц проводилась генеральная уборка. Это означало, что группа из четырех человек оставалась после уроков и не просто мыла пол, а мыла ВСЕ. Парты следовало натереть содой, отмыть все надписи, отковырять жвачки, подоконники привести в порядок, а цветы попрыскать. И самое ненавистное – удалить с линолеума черные полосы от шаркающих подошв. В общем, сущее наказание. Но оно случалось только раз в год, по очереди – можно было пережить.

Стояла зима. За окном похрустывал солнечный морозец. В сухом тепле кабинета химии медленно перемешивались запахи йода, хлорки и еще чего-то – неведомого и загадочного. Мы честно пришли убираться. Все как положено – чистые тряпки из дома, приготовленное ведро с водой и коробка соды за пятнадцать копеек. Первая белая содовая горка уже появилась на последней парте, и тут…

Распахнутая дверь, наша очередная временная классная в белом халате, шумная толпа старшеклассников, отодвигаемые стулья…

– Девочки, уже пришли? А у нас еще лабораторная работа… Погуляйте пока, уроки сделайте в библиотеке.

Ага, счас. У них лабораторная работа, а мы гуляй!

– Можно здесь посидеть? Мы тихо.

– Хорошо, только не мешайте.

И мы старались не мешать. Даже пытались решить математику. А потом… Это был восьмой класс, и у них была химия! У этих взрослых существ на столах стояла чертова куча склянок и пробирок. Эти счастливые люди перешептывались, листали учебники, что-то переливали, в пробирках шипело и белело, девочки восторженно вскрикивали…

По классу сердито носилась наша классная.

– Как мы переливаем? Я кому говорила – кислоту в воду, а не наоборот… правильно… начинайте оформлять… внимательнее, коэффициенты…

Колдовство. Школа волшебников.

Сначала мы сидели, открыв рты. Потом не выдержали и тоже двинулись по классу.

– Ух ты. Смотри-смотри…

– Гляди, цвет другой стал…

– Эй, мелочь, валите в пень!

– Людмила Геннадьевна, а они мешают!

Как будто жалко! Мы обиженно забились на последние парты.

Но это было не все! Посреди урока учительница химии притащила огромный стеклянный таз, налила в него воды, а потом… На стол встала тусклая жестяная коробка, в коробке оказалась еще одна, из белого материала, в ней – темный пузырек, в нем – мутное масло. И из этого масла на картонную тарелочку тяжело вывалился тяжелый оплывающий серый комок.

– Натрий – активный металл. Он настолько мягкий, что режется ножом. Берем один ма-а-аленький кусочек, осторо-о-ожно… не больше половины горошинки… внимание… помещаем в воду…

Быдыш-ш-ш!!!

Мы прямо подскочили. Даже восьмиклассники удивленно загалдели. Этот натрий был вообще неведомо что! Он носился по тазу, пускал пары и шипел как ненормальный. Мама дорогая!

Потом в таз что-то плеснули, и вода окрасилась в розовый цвет. Но это было уже так себе – ерунда, детские игрушки.

Восьмиклассники торопливо писали. Кто-то тайком заглядывал в тетрадку соседа. И вот раздался звонок, задвигалась мебель, заворочались широкие спины, тонко зазвенели пробирки.

– Все подносы – в лаборантскую! Все за собой убираем! Тетради – на стол.

Ну, наконец-то. Мы остались одни посреди разоренного кабинета, на руинах непознанного волшебства – забытые Золушки, внештатные технички.

– Ну, что… парты?

Горки соды, мокрые тряпки, пасту от ручек – красной стеркой, жвачки – тупым ножом. На полу не нашлось ни одного черного развода, хоть в этом повезло.

– Вроде все.

– Вон там еще…

– Жирно будет. И так пусть спасибо скажут.

– Где наша-то? Придерется еще.

– В столовке ест.

– Теперь вот жди ее еще…

Время шло, а учительницы все не было. За окнами синело. Мы не имели права уйти, не закрыв кабинет. Нам было скучно. Куда же она пропала?

– А может, в лаборантской приберемся?

– Ага. Нанимались!

– Да ладно! Интересно же.

– Пошли, сделаем человеку приятное – придет, а у нее порядок.

Конечно, альтруизмом тут и не пахло. Мы неплохо относились к своей классной руководительнице, но не настолько любили, чтоб затевать целую уборку ради ее красивых глаз. Нас влекла лаборатория. Нас притягивали подносы с реактивами.

– Огребем по полной! Нельзя тут лазать.

– Мы не лазаем, а убираемся. Наводим порядок. Всем счастье.

Вот оно. Странный мир. Какие тут шкафы. Настоящий сейф. И вот они – подносы.

– Надо все вымыть.

– А можно? Это же химия.

– Ну и что теперь? Это, что ли, не наш кабинет? Значит, и лаборантская наша. Посуду же ты дома моешь.

– Ладно. А куда это все сливать?

В пробирках застыли бледные осадки и желтоватые взвеси.

– В раковину можно, но… запачкаем.

– Придумала! А давайте – в ведро! А потом – в туалет.

– И посмотрим заодно – что получится!

Тс-с-с… Вот об этом вслух не надо. И так все понятно.

– Ни фига себе.

– Вот это да!

Чем больше мы сливали в ведро, тем невероятнее закручивался мутный осадок.

– Сейчас это лей!

– А-а-а-а-а! Класс!

Раствор расцвел алым цветом и зашипел.

– А-бал-деть…

– Все?

– Все.

– Я же говорила. А вы боялись.

– И склянки чистые. Ща помоем, вообще красота. Она точно будет рада.

– Несем в унитаз?

– По-до-жди…

Было кое-что еще, эх было… Не сговариваясь, мы обратили взоры на облезлый сейф. В замочной скважине торчал ключ. Какая непростительная неосторожность.

– Нет.

– Да.

Щелк. Ух ты! А на верхней-то полке маленьким серым египетским саркофагом