Мафия нищих - Д. Артемьев

– Еще чего не хватает, – возмутилась Зося.

– Да, это что-то не то, – поддержал ее муж, – оскорбительно это, и вообще.

– Месячное содержание обычно составляет около десяти тысяч, или на рубли – четверть миллиона. Женщины знают цену хорошему мужику. И подарки, конечно. И мужчине, и его супруге.

Коля посмотрел на Зосю. Та посмотрела на мужа и отвернулась.

Пришлось Коле принимать решение без помощи супруги.

АМЕРИКАНСКИЙ ПАПА

Татьяна в свои двадцать девять лет так и продолжала жить с матерью. Не бросишь же мать с ее астмой. По этой же причине не получалось и замужество. Однажды она попробовала, но женой пробыла всего несколько месяцев, да и те месяцы едва ли можно назвать полными, поскольку большую часть времени пришлось проводить с матерью. Она срывалась с работы и сидела у ее постели всю ночь или уезжала к матери вечером и возвращалась на следующий день после работы. Вначале муж шутил, называл ее телефонной женой, потом брак как-то сам собой распался.

Денег в доме тоже никогда не было. Одни лекарства требовали безумных затрат. Однако в последние пару лет Таня умудрилась сколотить немного бабок и взяла в аренду рюмочную – четыре столика, за которыми посетители выпивали стоя. Еще была выложенная плиткой полочка вдоль стены, на которую можно было поставить пластиковый стакан с водкой и бумажную тарелочку с бутербродом и крабовой палочкой. Были у Татьяны и двое помощников. Афанасьевна мыла пол, а ее муж Степаныч таскал ящики и делал всю тяжелую работу, в том числе выволакивал на улицу лежащих клиентов.

Не всегда Таня жила только с матерью. Лет до десяти была у нее нормальная семья. И тут отец, инженер какого-то института, познакомился с американкой. Та стажировалась в том же отделе, где он работал. Вскоре он ушел из семьи, а через год отбыл по месту жительства новой жены. Много лет подряд Таня получала из Америки рождественские подарки, которыми хвалилась в школе. А потом дура-мать написала отцу что-то вроде того, что нет у тебя дочери, а очередную посылку отправила обратно за свои деньги. И подарки перестали приходить. Но Таня всегда верила, что отец обязательно объявится. Она и сама хотела послать ему письмо, но мать выбросила все конверты и оборвала таким образом возможную связь с ним.

Однако мысли об отце Таню не оставляли. Ее мечты о его появлении принимали разную форму. Теперь, когда она держала рюмочную, она так представляла себе появление отца.

Входит высокий, породистый мужчина, похожий на американского киноактера. Почему-то он представлялся ей в модной нынче каскетке. Входит в рюмочную, пристально смотрит на нее. Вся пьянь в помещении немедленно затихает. Смотрят на него во все глаза. А он произносит бархатным голосом:

– Ну что, доченька, закрывай свою ресторацию. Поедем со мной. Я тебя жду в машине.

И, не медля, выходит.

А может быть, это произойдет немного по-иному. Входит отец, кривит свои красивые губы, глядя на посетителей, и проходит прямо за стойку. Она рыдает, уткнувшись в его пальто, а он гладит ее по голове и говорит:

– Ну что, Танька-Танюха, пойдем отсюда. Больше я не позволю тебе разливать эту гадость.

– А как же рюмочная? – сквозь слезы шепчет Таня.

– Выкинь из головы, – уверенно отвечает отец.

Клиенты в ее рюмочной были из среднего класса и ниже. До самого дна. Однако иногда заходили и зажиточные люди; как правило, вдвоем, втроем. Брезгливо рассматривали витрину, уставленную бутылками пива и дешевой водки, читали ценник закуски, громко смеялись: «Закусим, значит, крабовой палочкой или бутербродом с селедкой, а?» А после снисходительно спрашивали: «А хорошая водка есть?» На что Таня отвечала ровным голосом: «Есть разная, “Финляндия” есть, “Абсолют”». «“Абсолют”? – удивлялись клиенты. – Ну, налей нам по соточке “Абсолюта”, только из новой бутылки». «Пожалуйста», – равнодушно отвечала Таня. Она приносила бутылку «Абсолюта», с заметным усилием скручивала ей пробку и разливала водку в пластиковые стаканы. Водка, конечно, была самая дешевая, местного разлива. Степаныч умел ловко восстанавливать самые сложные пробки на любых бутылках. Клиенты с удовольствием выпивали «Абсолют» и уходили, балагуря. Татьяна была уверена, что никто из этих пижонов не сможет разобрать, какую пьет водку. Поэтому спокойно называла цену и брала за сто грамм не четырнадцать рублей, а восемьдесят два.

Иногда, правда, она была честна с клиентами. Как-то зашел лысый мужчина, чисто выбритый, с благородным лицом. И вежливо попросил хорошей водки, тихо пояснив, что ему надо выпить, а от нашей водки он потом мучается всю ночь изжогой. И Таня отсоветовала ему брать «Гжелку», а предложила просто разведенного спирта, запасы которого у нее всегда были под рукой. Мужчина улыбнулся и сказал, что будет ей очень признателен. И Тане, несмотря на риск, было приятно. Она не раз вспоминала этот случай, интуитивно сознавая, что видит в таких людях своего отца.

В основном клиенты уже примелькались. Кое-кто, правда, таких было немного, получал выпивку в долг. Она уже знала тех, у кого была пороговая норма. Скажем, говорливый музыкант после третьих ста граммов падал, и Степанычу приходилось выносить того из помещения. Были и скандалисты – с теми Татьяна управлялась сама. Голос ее менялся, становился звонким и натянутым, и клиент понимал, что больше ничего сегодня здесь не получит.

Еще Татьяне приходилось жестко пресекать распитие принесенных с собой бутылок. В этом случае она не кричала, не ругалась, а очень спокойным голосом соглашалась выдать стаканы и продать закуску. Только, добавляла она, если посетители оплатят полную стоимость принесенной с собой водки. А в ответ на обескураженные взгляды предлагала: «Давайте я налью вам по соточке, а свою вы уж выпьете где-нибудь в другом месте». И это срабатывало.

С мужиками у Тани как-то не получалось. И времени не было, и уставала она до предела. А теперь, с рюмочной, уставала еще больше. С Афанасьевной она шутила, что есть только две разновидности мужиков: пьянь стоящая и пьянь лежащая. А вообще-то так хотелось ласки, чтобы обнял, погладил, спросил участливо. Особенно – погладил. Таня прямо физически чувствовала такую необходимость. Иногда это чувство обострялось. В один из таких моментов купилась она на мужчину средних лет, который зашел с приятелем в рюмочную. Приятель выпил водки, а он попросил стакан сока. Слово за слово, приятель куда-то убежал, а мужчина остался у стойки.

Он объяснил ей, что совершенно не выпивает. И никогда этого не хотел и не любил. Это было так необычно. И в первый же вечер она позвала его в заднюю комнату и позволила ему поцеловать себя в шейку, потом целовать то, что открывалось при медленном съеме одного предмета туалета за другим. Потом произошла любовь на стуле, в неудобной позе, быстро. Она полагала, что они повторят это упражнение, медленно, со вкусом. Но он, кажется, был вполне удовлетворен. И еще более часа они провели в подсобке, причем ей не удалось вставить и нескольких слов. Он непрерывно рассказывал. Говорил о неизвестных ей людях, о событиях, о которых она ничего не знала. И так получалось в этих историях, что именно он оказывался правым, дальновидным и самым умным. Уже когда они давно распрощались и она оказалась дома, внутри ее раздавался его голос, что-то убедительно доказывающий. Она с удивлением обнаружила, что знает о нем кучу вещей, но он сам так ни разу и не спросил о ее жизни. Даже номер телефона не взял.

Была еще одна встреча в том же помещении. Он начал ей что-то рассказывать, пока она раздевалась, рассказывал и во время любви, причем снова быстрой, птичьей какой-то. И намеревался продолжать и после того, как они оделись и застегнулись. Но этого она ему не позволила, сославшись на необходимость быть сегодня дома пораньше. И действительно, для чего ей этот самовлюбленный болтун? Она же вся в своего отца: уверенная в себе, сильная, эффектная женщина, способная вызвать к себе интерес, и не только у петушков с быстрым семяизвержением.

Некоторое время тому назад среди постоянных клиентов появился еще один. Невысокий старик, всегда одетый в рваную яркую куртку и спортивную шапочку, небритый. Он приходил днем, покупал пятьдесят грамм самой дешевой водки и долго пил ее глоточками, поглядывая на других посетителей. Если кто-либо, уходя, не выбрасывал свой пластиковый стакан в бак у выхода, старик немедленно оказывался рядом и сливал в свой стакан оставшиеся капли. Старик был тихий, и Татьяна его не стала гнать из рюмочной. Спросила как-то, когда он расплачивался пригоршней мелочи, где это он за день столько мелочи набрал. Старик ответил очень тихо. И у Тани возникла к нему жалость, впрочем, она тут же отогнала ее прочь. Старик появлялся день за днем, без перерыва, и однажды шепотом попросил налить немного без денег. Она обругала его и выгнала. А он испугался, повернулся, чтобы уйти, но она услышала совсем неожиданные слова: «А я думал, что вы добрая».