Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

сосняк. Я уже устал для ходьбы по пересеченной местности, а близость дома ускоряет шаг. На горе дорога резко сворачивает влево, и вот я на краю поля. Отсюда видно всё наше Устье и заливной луг у Волги. Можно спуститься к нему мимо трех берез и черемухи, которые, если смотреть с моего крыльца, образуют композицию «Маша и Медведь»: размытые контуры издалека составляют иллюстрацию к сказке, к тому моменту, когда Маша из пестеря командует могучему зверю:

– Не садись на пенек, не ешь пирожок.

Но ближе и приятнее идти через рощу. Десять лет назад, когда мы приехали сюда смотреть дом, выставленный на продажу, в этой рощице нашли аж двадцать пять белых. Пришли знакомиться к упомянутому разведчику, а у него – сорок семь. Больше такого урожая эта соблазнительница даже в самые грибные годы не давала. Так что значение ее стало исключительно эстетическим – вытянутый в длину вдоль деревни треугольничек берез, негусто разбавленных елочками и соснами. Я прохожу ее насквозь в одиночестве – Барон усвистал далеко вперед, и я вижу, как носится он вдоль деревни. Пересекаю сжатое овсяное поле – и вот я дома. Надо оставить минут на пять калитку открытой – пес влетит невесть с какой стороны на крыльцо, ринется к миске с водой, громко, на весь дом слакает ее до дна и свалится с ног в месте, где его застигнет сон.

А мне – на добрых четыре часа расплаты за удовольствие хождения за три леса: чистить, чистить, чистить эти грибы, будь они прокляты!

В качестве эпилога – рецепт моего грибного супа. Ставите варить морковь и лук. К вареному луку я унаследовал любовь от отца и старшего брата, надобность в моркови была мне сомнительна, пока однажды за отсутствием не попробовал обойтись без нее: не знаю, в чем дело, но – не то. Когда начнет кипеть, кладу грибы, сегодня – исключительно белые. И в этот момент принимаюсь чистить и резать картошку. Когда до готовности картошки остается минуты три-четыре, сыплю три столовые ложки крупы. Не абы какой, а именно манной. Все крупы эгоистки и непременно напоминают о себе: манка же на диво влюбчива и женственна, и вся растворяется во вкусе грибного навара, добавляя ему чуточку необходимой вязкости. Но тут надо быть осторожным, когда сыплешь, следить, чтоб крупа не сбилась в комки и уже до конца процесса мешать суп. В последнюю минуту вместе с солью прямо в кастрюлю добавляю, не жалея, сметану.

Вот и весь сказ.

2007

Дед – Вацлав Оттонович Утлинский

Дед – Сергей Семенович Холмогоров

Отец – Константин Сергеевич

Мама – Анна Вацлавовна

Семья Холмогоровых: Александра Ивановна и Сергей Семенович с сыновьями – Владимиром (стоит), Константином, Николаем, Александром

Слева направо: Зинаида Ивановна Смоленская (сестра Александры Ивановны), дед Сергей Семенович Холмогоров, дядя Шура, бабушка Александра Ивановна

Тетя Галина Вацлавовна с мужем Владимиром Белодедом

Московская консерватория. Первый слева – отец, К. Холмогоров, третий слева – профессор Самуил Евгеньевич Фейнберг.

1929 год

1960-е годы

С сыном Вацлавом.

1965 год

С дочерью Витой и женой Алёной.

1980 год

2012 год.

Фото А. Гусева

Летние записи

(2006–2016)

Случайная выборка

* * *

Я не помню, кто был тот пожилой человек, и по какому поводу мне, подростку 14 лет, было им сказано: «Ну что ж, слог у тебя есть». Единственный вовремя сказанный старинный комплимент, который поддерживает всю мою литературную жизнь.

Путь в литературу идет через болота, в которых вязнет большинство пустившихся.

Сначала – широченный (сейчас, наверно, сильно суженный, но это проблема юношей и девушек на перепутье) круг просто интересующихся. Тут отсеивает развилка: уходят те, которым пришла пора «взяться за ум» и оставить романтические бредни.

Дальше – трясина дилетантов. Всякого рода литературные объединения, просветительско-философские, религиозные кружки. Здесь застреваешь среди сладкоголосых говорунов, героев библиотечных и учрежденческих курилок и рискуешь сам растратиться в сотрясении воздухов. Отсюда до стеклянной горы простирается самое топкое болото, почти без кочек: собственно литературная среда. Гору же охраняли в годы моей молодости стареющие литературные дамочки – редакторши, жены и вдовы литературных генералов, просто ошивающиеся вокруг журналов, издательств, литчасти театров и киностудий, союза писателей. Они вроде как протягивают веточку трухлявой надежды, тянут, подзакатив глазки: «ну-у-у, тут где-то, что-то, в чем-то…» Наивные цепляются и погружаются в трясину еще глубже. Циничный Лакшин указывал: «Автора обласкать, рукопись вернуть». Стихийные охранники горы – авантюристы, присосавшиеся к мелким подачкам, вроде некоего Владимира, который сгубил слабого характером моего приятеля Андрея. Морда у этого Владимира спесивая: ни дать ни взять – живой классик, а промышлял какими-то дешевыми сценариями, писанными с помощью негров вроде Андрюши. Таких полно было в групкомах литераторов.

Дорвавшихся до горы ждут соблазны. Конформизм – первый. Открытая борьба требует физических сил и мудрости не скатываться на уровень врага. Путь Бродского, откровенно аполитичная позиция которого не спасла от ссылки на Север, а потом от высылки из страны, или Венички Ерофеева – демонстративная асоциальность. Мало кто выдержал.

А еще дальше – битва авторитетов. За прижизненную славу. Меня от нее Бог милосердный упас, хотя зависть годах в 88-м–90-м царапнула, но и это миновало, а царапины быстро зажили. Слава порабощает общественным ожиданием. Того, что сделал, мало, гони еще. Слабые и гонят сырьё, самоповторы и на этом ломаются. А бывает, что издательская машина дробит, размалывает таланты, ставя писателя на поточное производство.

* * *

С детства, по причине мускульной неразвитости патологический трус, в одном я никогда не знал и знать не желаю страха: наедине с текстом. У меня никогда не было внутреннего цензора. Редактор был всегда и жестокий – поэтический слух и стыд, цензора – никогда. Видимо, в этом – компенсация всех моих пороков.

Это как в организме: при врожденном пороке сердца и его последствиях, отравивших детство и юность, переживаю сильных сверстников.

* * *

В избе, как в шкатулочке, хранится зима с ее выстуженной сыростью.