Путь к спектаклю - Борис Голубовский

Нужно подвести актеров к тому, чтобы они понимали неизбежность мизансцен, т.е. “сами” выдумывали их. В “Береге” актеры “придумали” разъезд дома на две части. А это решение было найдено в самом начале, ради него делалось специальное оформление, построен пандус и станок дома. Ну, а актеры считали ее своей находкой и всегда трепетно относились к ней. В итоге мизансцена действительно стала коллективной.

Кульминация спектакля “А этот выпал из гнезда” – свадьба Билли и проститутки Кэнди. “Психи гуляют!” Индеец Ветла, со страхом выпивая стакан с какой-то сногсшибательной смесью, “его отец и все племя погибли от алкоголя”, неожиданно чувствует в себе силу воина, вождя. Он начинает ритуальный танец (пляску войны). Балетмейстера не было, как ее танцуют, я не знал, не воевал с индейцами, но представил себе нечто похожее на ритуальные африканские движения, а в общем – некую импровизацию, для которой нужен не балетмейстер, а состояние духа! И Ветла подпрыгнул, прыжок подхватил удар там-тама и за ним я предложил пойти следующему актеру, а остальным не надо было подсказывать – рождение мизансцены общего танца было органичным, необходимым, потому что в танце выражалось стремление к протесту, борьбе. И все – каждый по своему, по-разному пошли кругами по сцене. Это было кульминацией протеста.

У каждого из нас свои пристрастия. Я не люблю точных концовок – на аплодисменты и стараюсь, чтобы в многоэпизодном спектакле или разделенном на новеллы, как “Декамерон”, действие переливалось, переходя из куска в кусок, из сцены в сцену. Эстрадную броскость в драматическом театре считаю бестактной.

Нужно ли ставить жирную точку в финале? Мне кажется, что главный результат спектакля в том, чтобы зритель размышлял о продолжении жизни действующих лиц, спорил о ней. Безаппеляционность эффектных концовок ограничивает зрительскую фантазию, делает мысль спектакля односложной. Вспомните слова Вл.И.Немировича-Данченко, приведенные в начале работы.

За последнее время внимание постановщиков, да и актеров, обращено на поклоны. Уж как только не изощряются режиссеры в “открытии финальных концовок”. Часто на первый план выходят балетмейстеры и ставят стелы, вальсы, па-де-де и труа-кары (впрочем, это другое). У меня почему-то при виде таких архисложных поклонов почему-то возникает мысль – что, если бы время, потраченное на постановку поклонов, пошло бы на доработку некоторых сцен? Или я старомоден?

Распределение ролей – судьба спектакля. День, когда на доске приказов около директорского кабинета появляется скромный листочек, – распределение ролей в новом спектакле – один из самых волнующих в жизни не только отдельных актеров, но и всего театра. Всего листок бумаги – но в него вложены надежды автора увидеть воплощенными своих героев, раздумья режиссера, определяющего путь театра и, конечно, – актера, для которого новая роль – ступень в жизни, шаг в искусстве – вперед или куда-то в пропасть. А, может быть, топтание на месте?

Драматург пишет про людей, про человека. Режиссер ставит про людей, про человека. Они оба работают для людей, для человека. Мысли автора и режиссера передаются зрителям через актера. Замысел драматурга режиссер понимает и выражает прежде всего через “авторского человека” (как говорил Вл.И. Немирович-Данченко). Знакомство с населяющими пьесу людьми – действующими лицами – это волнующие минуты в жизни актера. Прежде, чем распределить роли, режиссер стремится как можно ближе узнать героев, проникнуть в их внутренний мир, понять их желания, поступки, угадать особенности характеров, увидеть внешность, придумать отличительные детали их поведения, услышать их голоса. И все это нужно прочитать в тексте пьесы, который ждет, чтобы его оживили, воплотили.

В одном из спектаклей “Трехгрошовой оперы” Б. Брехта бандита Мака Макхита играл молодой актер – писаный красавец. Многие зрители и особенно зрительницы относились к нему с той же симпатией, что и женщины на сцене – Люси, Дженни, Полли. Обаяние героя подчиняет себе всех! А вот что сам Брехт, не только великий драматург, но и прекрасный профессиональный режиссер пишет о Макхите в комментариях: “Женщинам он импонирует не красотой, а положением и средствами. Английские рисунки к “Опере нищих” (“Опера нищих” (1728) – пьеса Дж. Гея, первоисточник пьесы Б.Брехта. – Б.Г.) изображают его приземистым, коренастым, не лишенным достоинства человеком лет сорока с лысоватой, похожей на редьку головой. Начисто лишенный чувства юмора, он держится чрезвычайно степенно. Солидность Мака проявляется уже в том, что его деловое рвение направлено не столько на ограбление посторонних лиц, сколько на эксплуатацию своих служащих… Заглядывая в будущее, он видит себя отнюдь не на виселице, а где-нибудь возле уютного и при этом своего собственного пруда, с удочкой в руках”.

Можно ли не обратить внимания на эти авторско-режиссерские указания? Конечно, режиссер имеет право на свое видение образа, но мне представляется, что нельзя до такой степени нарушать замысел автора, его стиль. Переход из политической, социальной сатиры в стихию “блатной романтики”, который при этом произошел, любование “красивой” и уголовной жизнью вряд ли совместимо с жесткой манерой Брехта.

Внешний облик персонажа имеет большое значение, но не он решает суть образа. Нужно уметь извлечь из текста требования автора. В начале Великой Отечественной войны на экраны кинотеатров и сцены драматических коллективов вышло огромное количество фильмов и спектаклей, в которых фашистских захватчиков играли самые уродливые актеры, изображающие монстров, дегенератов. Ясно каждому, что такие выродки способны на любые преступления и зверства. Время шло, враг оказался более сильным и опасным, чем его изображали в предвоенных и начала войны “произведениях искусства”. Примитивный враг не смог бы громить советскую армию, как это было в начале войны. Такая трактовка, естественно, принижала и самих представителей победившей (в итоге) армии. В последний период войны на экраны вышел документальный фильм Александра Довженко “Битва за нашу Советскую Украину”. Никогда не забыть эмоционального потрясения от кадров немецкой хроники, вмонтированных в фильм. Перед зрителями знаменитый киевский Крещатик, разрушенный почти до основания: обгорелые скелеты домов, телеграфные столбы с повешенными людьми, на груди которых можно прочитать написанные на досках слова: “комиссар”, “еврей”. По середине дороги идут четыре немецких танкиста, молодые, здоровые, красивые парни с ослепительными зубами, развевающимися на ветру белокурыми кудрями. Воротники комбинезонов расстегнуты, в дула автоматов, висящих на плечах и на груди, воткнуты ветки сирени. Один из них наигрывает на губной гармошке какую-то популярную песенку, остальные ему подпевают. Молодость, здоровье, радость жизни! И голос диктора за кадром (цитирую приблизительно): “Погляди на этих парней: это они сожгли твой дом, это они убили твоего отца, увели в неволю твою сестру”… Такое “распределение ролей” потрясало! Режиссер увидел не немцев-”злодеев”, а настоящую жизнь.

Начнем с простого. Кто должен распределять роли? Ясно – режиссер. Однако режиссеру в труппе (и вне ее) часто предъявляются обвинения в непонимании автора (это еще ничего!), предвзятости, и, главное, в субъективизме, как будто в искусстве можно быть объективным. Режиссерское “вижу” и “не вижу” становится предметом насмешек и серьезного осуждения. Я думаю, критикующие признают только одну объективность – свою личную. Но ведь она субъективна так же, как и режиссерская. Вспоминаю афоризм польского сатирика Ежи Леца: “Эта женщина считает, что существуют два мнение – ее и неправильное”. Потому условимся сразу: да, режиссерское распределение ролей субъективно, только таким оно и может быть, эта субъективность отражает замысел режиссера, от нее зависит успех будущего спектакля. А от поражений и, тем более, ошибок, никто не застрахован.

Итак, тайна распределения ролей скрыта в режиссерском замысле. Там, где присутствует острая, неожиданная, иногда парадоксальная мысль режиссера, мы встречаемся с подлинно творческим решением этой проблемы. Напомню, Вс. Мейерхольд чуть было не уволил из театра своего секретаря (и будущего биографа) Александра Гладкова только за то, что он дал в газету информацию о занятых актерах в готовившемся мастером параллельно с МХАТом “Борисе Годунове”: теперь Немирович поймет, как он, Мейерхольд, решает свой спектакль!

Когда режиссер еще не начал репетиции, когда он только приступил к разработке экспликации, он остается один на один с пьесой. Это самые счастливые дни режиссерского труда. Он чувствует себя раскрепощенным до предела: он может дать играть короля Лира М. Горбачеву, а неуправляемого купца Хлынова (“Горячее сердце” А. Островского) Григорию Распутину, может представить себе в “Бедных людях” Ф. Достоевского в главных ролях Веру Комиссаржевскую и Чарли Чаплина. Для понимания направленности, масштаба образа необходим жизненный прототип. Он помогает создать образ, концентрирующий в себе психологические, эстетические и социальные реалии. Достаточно одного упоминания имени актера прошлых лет, политического деятеля, писателя, полководца, чтобы было ясно, почему именно с ним ассоциируется персонаж драматурга. За театральным ликом просвечивает слой жизненных проблем. Режиссер часто проделывает такую работу по идеальному распределению ролей, то есть включает в список людей, не имеющих никакого отношения к театру.