Мечты на мертвом языке - Грейс Пейли

Потом вздохнула, сглотнув слезы: Я тоже хочу фотографию, сказала она.

Да. Да, сейчас. Где-то здесь есть одна. Эбби с Джуди и испанским пареньком Виктором. Где же она? А, вот!

Три девятилетних ребенка сидят на развесистом платане в парке, болтают ногами прямо над чьей-то темненькой, с прямым пробором головкой. Может, это голова Китти?

Наша любимая подруга рассмеялась. Еще один дивный день, сказала она. Правда, а? Помню, вы обе тогда присматривались к кавалерам. У меня-то, как я думала, был тогда мужчина. Да, смешно, забирай. У меня таких две. Только ты ее увеличь. И когда будешь на нее смотреть, вспоминай меня. Ха-ха. Ну, девочки, — прошу прощенья, дамы, — вы уж меня извините, мне пора отдыхать.

Она взяла Сьюзен под руку и продолжила свой кошмарный поход до кровати.

Мы с места не тронулись. Нам предстояло длинное путешествие, и мы рассчитывали, что попрощаемся менее трагично.

Что же вы, сказала она, вы же на экспресс опоздаете. Боли меня сейчас не особо мучают. Да и обезболивающих полно. Видите?

Стол был уставлен пузырьками.

Я хочу просто полежать и подумать об Эбби.

Что правда, то правда — на пригородном ехать было дольше часа на два. Я взглянула на Энн. Прийти сюда ей было трудно. И все же мы не могли сдвинуться с места. Стояли в ряд перед Селеной. Три старинные подруги. Селена поджала губы, уставилась куда-то в холодную даль.

Я знаю это ее выражение лица. Однажды, много лет назад, когда наши дети были еще детьми, она с таким же видом скромно стояла перед Дж. Хоффнером, директором начальной школы.

Нет, сказал тогда он. Нет! Без надлежащего образования вы не имеете права заниматься с детьми. Могут возникнуть серьезные проблемы. Нужно знать, как учить.

Наш родительский комитет решил организовать индивидуальные занятия с латиноамериканскими детьми, которых засунули в переполненные классы, где они сидели вместе с успешными детками из обеспеченных семей, а измотанные учителя ни с чем не справлялись. Он сообщил сначала письменно, чтобы продемонстрировать всю серьезность своей позиции, а затем сообщил лично, чтобы эту серьезность подтвердить, что не может этого допустить. Совет по образованию тоже сказал «нет». (Все эти «нет» привели к кошмарным историям в школах и на улицах нашего бедного города, которому очень нужны были «да».) Большинство матерей в нашем родительском комитете были одинокими — кто вынужденно, кто по складу характера. Собственно говоря, мы были с виду тихие, но закоренелые анархистки.

В тот год у меня по пятницам был выходной. Часов в одиннадцать утра я проходила мимо кабинета директора и бегом поднималась на четвертый этаж. Я уводила Роберто Фугейроа в дальний уголок холла, и мы минут двадцать с ним беседовали. А потом писали прекрасные буквы алфавита, выдуманного давным-давно сообразительными иностранцами, чтобы обманывать время и пространство.

В тот день Селена пробыла в кабинете директора с этим упрямым выражением лица часа два. Наконец мистер Хоффнер сдался и сказал, что, поскольку она медсестра, ей разрешат водить младшие классы в туалеты, где стояли сложные современные унитазы. Некоторые из этих ребят, сказал он, совсем недавно спустились с диких гор Марикао. Селена сказала — хорошо, она согласна. В туалете она учила маленьких девочек подтираться — точно так же, как за пару лет до этого учила свою дочку. В три часа она вела их к себе домой — на молоко с печеньем. Дети, попавшие в школу в том году, ели печенье у нее на кухне до шестого класса.

Так что же мы узнали в тот год, когда у меня по пятницам был выходной? Вот что. Если говорить с одним ребенком за раз, мир хоть и не изменить, но узнать его можно.

Короче, Селена и ее упрямое лицо запомнились нам надолго. Она сказала: Нет. Друзья, послушайте меня. Пожалуйста. Времени у меня осталось немного. Хочу я… Хочу я лежать и думать об Эбби. Ничего особенного. Просто думать о ней, понимаете.

В поезде Сьюзен немедленно заснула. Время от времени она просыпалась — из-за того, что новые колеса катились по старым рельсам, нас жутко трясло. Один раз она распахнула глаза и сказала: Знаете, Энн права. Ни с того ни с сего такие болезни не случаются. Я про то, что она о нем даже не обмолвилась.

А с чего ей о нем вспоминать? Она в последнее время его и не видела, сказала я. Сьюзен, а у тебя страшная женская болезнь — мужчинит.

Да? А у тебя ее нет? Вообще-то он довольно много появлялся. Бывал чуть ли не каждый день, когда девочка умерла.

Эбби. Мне не нравилось, когда говорили «девочка». Мне хотелось говорить «Эбби» — так же, как я говорила «Селена», чтобы эти имена набрали мощь и силу и снова всем своим весом навалились на этот мир.

Знаете, Эбби была прелесть что за девочка. Она училась с Ричардом в одном классе до старшей школы. С самого начала такая сердечная и очень добрая — по сравнению с другими детьми. И умненькая.

Точно, сказала Энн, очень добрая. Она была готова отдать последнюю рубашку Селены. Да уж, они все были прелесть что за девочки и мальчики.

Крисси и сейчас прелесть, сказала Сьюзен.

Это правда, сказала я.

Средние дети обычно не очень удаются, но не она. Она сама поступила в университет, я и ни цента не дала, а сейчас еще и стипендию получила. И знаете что: ни одному мальчику не удалось заморочить ей голову. Такие сейчас редкость.

Энн, пошатываясь, пошла по проходу в туалет. Но напоследок сказала: Ой, да они все замечательные.

Я всегда любила Селену, сказала Сьюзен, но мы никогда не говорили по душам. Может, с вами она больше о таком говорила. О мужчинах, например.

И тут Сьюзен заснула.

Энн села напротив меня. И посмотрела, прищурившись, мне в глаза. Обычно так смотрят, когда хотят в чем-то обвинить.

Не щурься ты так — морщин больше будет, сказала я.

Да пошла ты, сказала она. Вечно ты со своими шуточками. Ты хоть понимаешь, что я не знаю, где Микки? Знаешь, ты везучая. Тебе всегда везло. С самого детства. Папина с мамой любимица.

Как обычно бывает в таких разговорах, что-то я сказала вслух, а несколько существенных замечаний оставила про себя — чтобы обдумать их самой с собой и убедиться в собственной правоте. Я подумала: она моих стариков вообще никогда не видела. Я подумала: как это гадко звучит. Везучая — словно оскорбить хочет.

Я сказала: Энни, мне всего сорок восемь лет. У меня еще полно времени стать несчастной — ну, если не умру.

Потом я хотела постучать по дереву, но мы сидели в пластиковых креслах, обитых плюшем. Дерево! — воскликнула я. — Дайте что-нибудь деревянное! У кого-нибудь есть зубочистка?

Заткнись, сказала она. И вообще, смерть не считается.

Я попыталась придумать что-нибудь трагичное и необратимое, как смерть. Но, по правде говоря, мою жизнь с ее не сравнить: ее сын, пятнадцатилетний мальчик, исчезает у тебя на глазах во тьму или в свет, что манит его назад, и ни лаской, ни побоями его оттуда не вытащить. Сколько ни зови: Вернись, вернись — он не вернется. Микки, Микки, Микки, однажды кричали мы все вместе — словно он был в тридцати километрах от нас, а не сидел перед нами на кухне, но он отказался вернуться. А когда через двенадцать часов вернулся, тут же сбежал в Калифорнию.

И в моей жизни случалось кое-что плохое, сказала я.

Что? Что ты родилась женщиной? Ты про это?

Она, разумеется, издевалась — намекала на давнишний спор о феминизме и иудаизме. На самом деле сквозь призму «измов» на эту парочку следует иногда смотреть вместе.

Ну, сказала я, два года назад умерла моя мать, и я все еще это переживаю. Иногда подумаю: «Мамочка!» — и дыхание перехватывает. Мне очень ее не хватает. Тебе это должно быть понятно. Твоей маме семьдесят шесть. Признайся: хорошо ведь, что она все еще с тобой.

Она очень больна, сказала Энн. Половину времени она не с нами.

Я решила, что не стоит описывать, как умирала моя мама. Энн почувствовала бы себя еще несчастнее. Пока приберегу: вот нападет она на меня, тогда и опишу. Ее взгляд на мир все больше сужался. Быть может, она вообще всех возненавидит.

Сьюзен открыла глаза. Когда умер или умирает кто-то близкий, люди часто злятся, заявила она. (Она посещала курсы, где изучали проблему отношений и взаимоотношений.) Полное название нашего семинара — «Навыки личной дружбы и жизни в сообществе». Язвите не язвите, а семинар очень хороший.

Пока мы беседовали, мимо проносились разные города. Я уже попыталась разглядеть в темное окно Нью-Лондон. Теперь я пропускала Нью-Хейвен. Кондуктор с улыбкой объяснил: Дамы, будь окна чистыми, половина из вас погибла бы. Вдоль дороги полно снайперов.

Вы сами в это верите? Терпеть не могу, когда люди так разговаривают.

Может, он и преувеличивает, сказала Сьюзен, но окна мыть не стоит.

Какой-то мужчина склонился к нам через проход. Дамы, я в это верю. Судя по тому, что я слышал об этих краях, это весьма вероятно.