Единственная высота - Феликс Сузин

Войдя в вестибюль, Дагиров услышал, что из актового зала доносятся оживленные голоса. Это его заинтересовало. Прошел в расположенную рядом с залом комнатушку, где стоял усилитель, хранились барабаны, какие-то балалайки невиданных размеров, приоткрыл дверь, ведущую прямо на сцену, и, усевшись на колченогий стул, стал слушать.

В зале заседала проблемная комиссия по теоретическим вопросам. Видимо, не нашлось другого помещения, и теперь над пустыми креслами разносился усиленный микрофоном голос Воронцова. Он был занят проблемой удлинения отдельных мышц без вовлечения в этот процесс кости. Мысль была интересная. Заманчивым представлялось при детском параличе, полиомиелите попытаться заменить функцию некоторых парализованных мышц, подтянув на их место другие, работоспособные. Год назад Воронцов все детально обосновал, даже продемонстрировал устройство, которое он собирался прикреплять к мышцам. Составили тематическую карту, утвердили, выделили двадцать собак, Воронцов провел все намеченные эксперименты и… ничего не получилось, почти ничего… Из двадцати лишь одной собаке удалось вытянуть (или вырастить) мышцу от колена до пятки. Природа не всегда укладывается в теоретические рассуждения, у нее своя логика; все ее тайны предусмотреть невозможно.

И вот теперь Тимонин и Матвей Анатольевич в четыре руки разносили Воронцова. Известное дело, «когда трава выросла, все говорят, что слышали, как она росла». Оказывается, и предпосылки к эксперименту были абсурдными, и поставлен он был из рук вон плохо, и раз уж ничего не получилось сначала, зачем было доводить опыты до конца? Не лучше ли было сэкономить животных и время, заняться другим делом. В общем, Воронцов оказался виноватым по всем статьям.

Дагиров не выдержал и вышел из своего укрытия. Увидев его, все встали, но он предупреждающе поднял руку — не надо, мол, садитесь.

— Вы разрешите мне пару слов? — сказал он, обращаясь к председательствующему Матвею Анатольевичу.

— Ну конечно! — ответил тот, сдерживая улыбку.

— Спасибо, — серьезно сказал Дагиров и прошелся взад-вперед по краю сцены. — Так вот. Я невольно стал свидетелем проходящего здесь разбора. Вы очень детально разобрали, почему у Андрея… э… э… в общем, у товарища Воронцова не получились девятнадцать опытов из двадцати. Теперь понятно, что не могли они завершиться успехом — все, все говорит против: высказывания авторитетов, наш прошлый опыт и прочее, и прочее. Но позвольте, уважаемые коллеги, один-то опыт все-таки увенчался удачей. Получилось! Что из того, что он один? Это же впервые! И поверьте, этот один необычный стоит сотни серых, однозначных, благополучных. Биология — не математика, и девятнадцать не всегда больше единицы. Я не услышал, чтобы здесь кто-нибудь, в том числе и сам товарищ Воронцов, хоть бы заикнулся: а почему, черт побери, все-таки получился один эксперимент? А? Вот так небрежно мы проходим мимо нового, привыкаем к рутине и потом удивляемся, когда наши идеи доводят до ума другие. Есть, знаете ли, специалисты, умеют въехать в рай на чужом коне.

Он подошел к краю сцены, легко сбежал по трем ступенькам вниз и направился к выходу. Уже в дверях его настиг чей-то вопрос:

— Борис Васильевич! Ну а ваше мнение: почему этот единственный опыт удался?

— А я свое мнение оставлю при себе. Есть экспериментатор, есть проблемная комиссия — думайте.

В коридоре Дагирова догнал Тимонин, но поговорить им не удалось: подошел Коньков. Вообще не отличавшийся живостью характера, он был хмур больше обычного, и Дагиров это заметил.

— Что случилось? — участливо спросил он. — Что-нибудь дома?

— Нет. Дома порядок. А вот здесь… Рахимов опять поступил.

— Ну! — Дагиров заинтересовался. — Тот самый Рахимов?

Коньков с досадой махнул рукой.

— Так тогда старались. Впервые врожденно тонкую, похожую на сосульку, кость сделали толстой, и вот… Приехал домой, стал бороться с братишкой, а братишка — лоб, только демобилизовался из воздушно-десантных войск. Учат их там всяким приемчикам, а они, дураки, и рады. Ну и кракнула рука у нашего Рахимова. Два года лечения псу под хвост. Да еще если б сразу к нам, так ведь застеснялся — что, мол, скажут. Рука два месяца пробыла в гипсе, концы обломков уже закруглились… Вот иду оперировать, а еще не решил окончательно, что буду делать.

— Да, — сказал Дагиров, — тут так с ходу не решишь. Надо подумать. — И загорелся новой мыслью. — Послушай, Александр Григорьевич, я пойду тебе помогу. Это очень интересно!

Тимонин было запротестовал: много накопилось дел и, кроме того, есть секретный разговор. Но Дагиров отмахнулся: что может быть важнее больного?

Коньков тоже не обрадовался предложению: шеф совершенно не умеет ассистировать, начнет командовать, подсказывать, будет всем недоволен и к концу операции измучает всех, а еще больше самого себя. Но сказать об этом нельзя.

В этот день Тимонин так и не дождался директора. На следующий приехала иностранная делегация, и Дагиров был занят с нею. Потом привезли сразу несколько пострадавших в тяжелой автомобильной катастрофе. Дела наслаивались друг на друга, острота впечатлений сглаживалась, Тимонин уже и сам не был уверен в серьезности слов Шевчука. А вдруг тот нарочно пустил утку о скором приезде комиссии? Пусть-де там, в Крутоярске, побегают, попереживают. Так хотелось думать еще и потому, что он не знал, как ответить на неизбежный вопрос Дагирова: а с чего это вдруг встречался Тимонин с Шевчуком?

Разговор был отложен до понедельника.

Комиссия приехала в самое неудобное время: в пятницу после обеда. Люди собирались на рыбалку, на дачи, доставали из холодильников купленного еще в четверг утром мотыля, тревожились, не привяла ли выставленная на подоконники рассада — и на тебе! — бросай все, ройся в папках, готовь отчеты. Призрачным дымом повис в воздухе долгожданный субботний отдых.

Секретарша наметанным глазом сразу опознала в четырех вошедших — людей «оттуда». Откуда именно — неважно, но рангом повыше Крутоярска.

— Шевчук, — буркнул шествующий впереди всех толстяк с брезгливо-уверенным лицом. — Из Москвы. По заданию министерства. — И, не останавливаясь, прошел в кабинет Дагирова.

Следом за ним вошли остальные: двое мужчин и женщина.

— Борис Васильевич на операции, — сунулась было следом секретарша.

— Ну что ж, — деловым тоном сказал Шевчук, садясь за стол Дагирова и рассеянно перебирая на нем бумаги. — Пусть заканчивает. Пока что пригласите ученого секретаря, зама по науке, руководителей клинических отделов. Ну там еще…

Секретарша выскользнула. Она знала, кого нужно пригласить…

Воронцов с досадой резко щелкнул тумблером. Зеленый лучик на экране осциллографа раз за разом упрямо вздрагивал при продольно-боковой нагрузке. Значит, наклеенные на кость тензодатчики улавливали микроподвижность на стыке отломков. Придраться не к чему: последняя модель аппарата Дагирова выполнена безупречно. Его, Воронцова, конструкция не обеспечивает полной неподвижности кости во всех случаях. А дагировская гарантирует. Обидно, но факт. Бесстрастный луч осциллографа тянет при испытаниях ровную прямую линию без единого бугорка. Так что, товарищ Воронцов, уважаемый Андрей Николаевич, старший научный, кандидат наук и прочая, и прочая, сравнение не в вашу пользу.

Конечно, не будь дагировского, его аппарат был бы вполне приемлем. Но зачем изобретать велосипед с большим передним колесом, когда есть современная модель?

А Дагиров тоже хорош! Не мог сказать сразу. Нет, надо чтобы человек сам ткнулся носом в ошибку, потратил время. Тоже воспитатель… Хотя… поверил бы ему тогда Воронцов? Вряд ли… Год назад он был иным, более уверенным, не сомневающимся в исключительности своего изобретения. Хорошо, когда не сомневаешься… Наверное, со стороны это выглядело смешно — эдакий живчик с седыми волосами… Но не утратил ли он вместе с самоуверенностью и веру в себя? Не поддался ли гипнозу дагировского обаяния? Его не знающей сомнений напористости? Надо взглянуть на себя со стороны. Как на чужого…

Может быть, установить дуги во взаимно-перпендикулярных плоскостях так, чтобы силы распределялись в разных направлениях? Нет, сегодня он думать не в состоянии. Мысли приходят одни и те же — тупые и дребезжащие, как заигранная пластинка.

И все же… Его аппарат прекрасно создает и удерживает продольную нагрузку. Значит, он может иметь узкоцелевое назначение. Дагировский действительно универсален, отрицать нельзя, но он сложнее в установке и управлении. Следовательно…

Мысли были прерваны телефонным звонком.

Комиссия! Опять придется разъяснять прописные для него истины, убеждать людей, заранее настроенных скептически, и показывать, показывать, показывать… А ведь им что шлейфный осциллограф, что катодный — все едино. Главное, чтобы было включено как можно больше приборов и мигали лампочки — красные и зеленые. И чтобы на интеграторе выскакивали цифры. Это очень впечатляет.