Единственная высота - Феликс Сузин

Красным светом вспыхнуло в мозгу: последний день работы в госпитале, на носилках разведчик с фигурой античного бога, спор с главным хирургом, смешное сооружение на ноге…

— А он мне, значит, говорит: как хочешь, сибирячок, без твово согласия мы резать права не имеем, но ежели случится гангрена, гарантию за тебя не даем. Ну, думаю, черт с ней, с гангреной, рискнем на русское авось; у меня баба молодая, бедовая, нужон я ей буду об одной-то ноге.

…Значит, сопоставить отломки и удержать в полной неподвижности. То есть сделать так, чтобы не было качательных движений, по крайней мере, в двух взаимно-перпендикулярных плоскостях. А что, если…

— Ну и намучился я с ею! Сколько мук принял — сказать невозможно. Каждую весну и осень…

…Нет, не так… Но, пожалуй, можно воспользоваться тем же принципом. Выше и ниже места перелома провести через кость по две перпендикулярные друг к другу спицы. Это несложно. А как же их закрепить?..

— Можжит она у меня и можжит — и на дожжь, и на ведро.

…Да, закрепить спицы непросто. А ведь их еще надо натянуть, как ванты на корабельной мачте. Иначе будут прогибаться, и надежного закрепления отломков не получится. Ведь спицы, в сущности, — куски стальной проволоки…

Дагировым овладело нетерпение. Он больше ни о чем не мог думать. Надо было торопиться. То, что он делал, казалось, лежало сверху и не вызывало сомнений в простоте и реальной возможности осуществления. Но шли дни, недели, а конкретная конструкция виделась нечетко.

Поздно ночью, близко к первым петухам, он ложился спать с твердой уверенностью, что решение наконец найдено, а утром вновь становилось ясно, что ничего не получится.

Медики всегда с опаской и, пожалуй, с пренебрежением относились к точным наукам, а тут пришлось залезть в сопромат, механику, физику. Школьный курс давно забыт. Всюду формулы — сам черт ногу сломит. Но интересно!

Дагиров помрачнел, осунулся, в пальцы левой руки прочно въелась табачная желтизна.

Люба, ложившаяся рано, ночные бдения не одобряла и вообще считала затею с изобретением какого-то непонятного аппарата блажью. Для того, чтобы аппараты придумывать, есть люди, которые этому делу обучались, и за то им зарплата идет. А врачу нечего натаскивать полный дом всяких железок. Но мужики, они ж нормально жить не могут. Выдумывают себе: кто рыбалку, кто охоту, а то просто водку жрут. У ее мужа, значит, другая фантазия. Ну да бог с ним, не так уж страшно. Вот только половики пачкает своим железом и спит мало.

Перед сном Люба неизменно заходила в комнату, где, склонясь над чертежами, сидел муж, и спрашивала: «Ты скоро?» На что также неизменно следовал ответ: «Нет еще. Ты меня не жди». Она оставляла на столе крынку молока, тарелку с крупно нарезанными кусками мяса и уходила. Грустно было лежать одной. Мысли в голове кружились обыкновенные, житейские, а все равно грустно…

Наконец появился аппарат, простой до смешного. Друзья, которым Дагиров его показал, утверждали, что он описан во всех сборниках загадок для дошкольников: два кольца, два конца, посередине гвоздик. Гвоздика посередине не было, но основными частями действительно являлись два плоских стальных кольца, которые, по идее, должны были охватывать ногу. На них специальными зажимами закреплялись спицы. Как будто два спасательных круга надели на ногу — один выше другого. Через отверстия в кольцах проходили стержни с винтовой нарезкой, образуя довольно жесткую конструкцию, в которой кость как будто не имела никаких возможностей для смещения. Тем более, что, сближая кольца за счет подкручивания гаек по стержням, можно было прижать концы отломков.

Эмтээсовский кузнец долго удивлялся, глядя на дело рук своих. Но когда Дагиров объяснил ему суть, он загорелся и тут же предложил свою конструкцию зажима для спиц. Действительно, она была лучше. Работал старик вечерами после смены, подолгу курил, рассматривая каждое кольцо, и от платы категорически отказался.

В селе, даже большом, любое событие ценится куда больше, чем в городе. Рыжий Карпухин стал героем дня. На него ходили смотреть как на достопримечательность. А он, сидя в чайной за кружкой пива, поднесенной заинтересованными слушателями, разглагольствовал:

— Здорово я его зацепил, нашего-то главного. Это ведь он из-за меня старается, из самолюбия. Не хочет отступаться. И надо же, головастый какой мужик оказался! Я ему, понятное дело, помогал, советовал по своему опыту. Почитай, два года по разным институтам езжу. А он — мужик вежливый, обходительный. Спрашивает: так, Ваня, или не так? Ну, я, понятное дело, показываю. И он всегда: спасибо, Ваня, не выпьешь ли, Ваня, спиртику? Я, понятное дело, ни-ни.

Мужики смеялись:

— Ты ври, да не завирайся! Отказался поп от прихода. Да ты керосин сглотнешь, ежели поднесут!

Карпухин не терял достоинства.

— Я сейчас готовлюсь к ответственнейшей операции. И принимать спиртное мне категорически нельзя. А то, что пивом с вами балуюсь, так это из вежливости и для компании.

Сейчас с ним не спорили. Карпухин представлял теперь общественную ценность, его берегли для торжества районной медицины.

Однако время операции еще не наступило.

Самому Дагирову все было ясно, аппарат должен был работать, но… Кто знает, что может произойти.

Однажды Дагиров заманил в пустую больничную конюшню рыжего, чем-то похожего на Карпухина, пса по кличке Шалый, что бегал по селу с подогнутой лапой. Операцию тот перенес легко, и через два месяца, задрав хвост, опять носился на всех четырех. За Шалым последовало еще несколько дворняжек.

Но человек не собака. Страшновато. А вдруг? Дагиров не выдержал, съездил в соседний район к старому, опытному хирургу, который давно пережил и славу, и отчаяние.

— Брось! — сказал тот после третьей рюмки, морщась и поглаживая живот, где давала себя знать застарелая язва. — Не связывайся. Инвалидность этот мужик имеет? Имеет. Пенсию получает? Ну и пусть живет.

— На сто восемьдесят рублей?

— Это уж забота собеса. А тебе какой резон? Во-первых, формально ты вообще не имеешь права без разрешения министерства. Во-вторых, вероятность удачи не стопроцентна. А если неудача? Затаскают по комиссиям, к прокурору, напишешь десятки объяснительных… Зачем тебе это? Зарплату ведь не прибавят.

Действительно, зачем, во имя чего?

…Бричку бросало в темноте на ухабах, он пребольно ударился локтем, но даже не поморщился, лишь всю дорогу машинально потирал руку.

Дело, конечно, не только в Карпухине. Ведь таких увечных, измученных болями, с изломанной психикой сотни, тысячи. Им всем надо помочь, выражаясь армейским языком, вернуть в строй…

В последний момент Карпухин вдруг струсил, но виду старался не подавать: балагурил, рассказывал анекдоты, ущипнул молоденькую санитарку, лишь пальцы выдавали его волнение. Они беспрерывно двигались: нервно крутили папиросу, зажигали спички одну за другой, почесывали затылок, барабанили по столу.

В коридоре Карпухин пытался запеть, но как только захлопнулась дверь операционной и наступила торжественная стерильная тишина, прерываемая лишь тихими командами операционной сестры, он умолк и, стиснув зубы, уставился в потолок, чтобы найти одну точку, сосредоточиться на ней — пусть делают с ним, что хотят. Так подсказывал ему невеселый опыт.

Укол. Еще укол. Можно, конечно, терпеть, он знает, режут вроде бы по неживому, но попробовали бы те, кто убеждает, что местное обезболивание полностью снимает боль, перенести пару операций на кости…

Еще укол. Еще. Он уже, действительно, ничего не ощущает. Сколько ж можно ждать? Чего этот Дагиров копается? Возьмет он, наконец, скальпель или нет?.. Наверное, все-таки кишка не выдержала, испугался в последний момент…

Он чуть-чуть повернул голову, но сестра, стоявшая у изголовья, заметила это движение и истолковала его по-своему.

— Потерпи немножко. Сейчас кончают.

То ли от радости, то ли от нетерпения он рванулся, насколько пустили привязанные к столу руки, приподнялся на локтях, простыня слетела, а на ноге, многострадальной своей ноге, он увидел блестевший никелем аппарат, который Дагиров не раз показывал у себя в кабинете и который теперь казался ему незнакомым и диковинным, как бы приросшим к ноге.

— Что за глупости! — недовольно сказал Дагиров. — Чего это ты разбушевался?

Палата встретила Карпухина с настороженным любопытством. Больные смотрели на него как на страдальца, подавали пить, угощали домашним вареньем. Все это было очень приятно и щекотало самолюбие, но на третий день роль мученика ему надоела, а сладкого он никогда не любил. Энергичная проказливая натура брала свое. Дагирову жаловались санитарки: за его тумбочкой были найдены пустые бутылки. А недели через две после операции, уверовав в прочность вновь обретенной конечности и презрев строгие наставления врачей о вреде алкоголя и беспорядочной жизни, Карпухин исчез. Как был, в больничных тапочках, пижаме и халате… Осторожные поиски — не хотелось позориться на весь район — не увенчались успехом. А через двое суток, утром, Карпухин был обнаружен дежурной сестрой спящим на своей койке. Лишь угроза Дагирова снять аппарат и выписать на все четыре стороны заставила Карпухина образумиться.