Мечтатели - Филип Шелби

– Монк, боюсь, что мне придется докапываться до правды, – сказал Миллер с приличествующим случаю мрачным выражением лица. – Можете спокойно напечатать обо всем, о чем мы тут говорили. У вас есть подтверждающие документы. Я свяжусь с вами, как только смогу.

Монк смотрел, как финансист торопится к выходу: ни дать ни взять наивный и простодушный человек, вдруг сообразивший, что мог быть обманутым. Это сильно его беспокоило, потому что Пол Миллер отнюдь не был простодушным, а тем более дураком.

Он отогнал эти путаные мысли. Самое важное сей час – немедленно сообщить Розе, что Саймон предал ее. Затем предстояло решить, стоит ли публиковать содержание разговора с Полом Миллером и тем самым обречь Саймона Толбота на поражение в суде.

В тот вечер Саймон Толбот приехал домой поздно. Он сбросил пальто с бобровым воротником и удобно устроился у камина в библиотеке. Треск сухих березовых поленьев успокоил его, как и первый глоток бордоского вина.

Саймон раскрыл журнал «Кью», лежащий у него на коленях. Номер был полностью посвящен делу «Толбот Рейлроудз», трудностям, возникшим у компании с банками, и надвигающемуся скандалу с незаконной продажей Саймоном акций «Глобал Энтерпрайсиз». Саймон перечитал все это раз десять. Он не понимал, как мог так сам себя наказать.

Не отрываясь от страницы, Саймон обрезал сигару и прикурил ее. Надо признать, что в своем изложении событий Монк Мак-Куин был юридически весьма корректен. Фактов было более чем достаточно. Были там комментарии Пола Миллера по поводу его ухода с поста, текст соглашения, подписанного Саймоном, затем – небольшое интервью с Розой, которая страстно отрицала какое бы то ни было право Саймона на подобный торг. В качестве доказательства Роза предоставила «Кью» текст «отравленной пилюли». В журнале были также опубликованы письменное согласие Саймона с этим пунктом завещания и его обязательство выступать по отношению к наследству Розы только в качестве опекуна.

В заключение приводилось высказывание прокурора округа Манхэттен: если мистер Толбот не представит удовлетворительного объяснения происшедшего, то ему будет предъявлено обвинение в мошенничестве и хищении. В то же время адвокаты Пола Миллера объявили о своем намерении привлечь к делу все имеющие отношение к завещанию ценные бумаги компании Джефферсона и подать иск о возмещении Миллеру пяти миллионов долларов. Они также обратились в суд с ходатайством о том, чтобы Миллер вплоть до окончания расследования прокурором округа получил право управлять двадцатью пятью процентами акций «Глобал Энтерпрайсиз» по доверенности.

Роза – через посредничество Хью О'Нила – перешла в контрнаступление, утверждая, что Миллер не имеет никакого права претендовать на акции.

Саймон Толбот глубоко затянулся и прикрыл глаза. Ему понадобилось слишком много времени, чтобы увидеть правду, но теперь она предстала перед ним во всей ясности и простоте: Пол Миллер предал его.

Сначала он подумал, что Миллер, узнав о существовании «отравленной пилюли», переметнулся на сторону противника. Но в интервью журналу «Кью» Миллер вовсе не выглядел испуганным и обманутым человеком. Видимо, он каким-то образом знал об «отравленной пилюле» все время, и ждал лишь подходящего момента, чтобы выразить возмущение. Если бы он был действительно оскорблен, он наверняка бы явился к Саймону и потребовал объяснений.

А кто выиграл от всего этого? Конечно, не Пол Миллер, который потеряет свои пять миллионов, если Саймон обанкротится. Выиграет только Вандербильт. Сейчас, когда Саймон на грани финансового краха, подобный скандал должен окончательно добить его, и «Толбот Рейлроудз» станет легкой добычей для Командора.

Нет, – ответил себе Саймон. – В этом не вся правда. Выиграет не только один Вандербильт, но и те, кого он склонил на свою сторону угрозами или подкупил обещаниями и вознаграждениями. Саймон не знал, за сколько сребреников предал его Миллер. Конечно, больше чем за тридцать.

Сквозь щели в оконных рамах потянуло легким холодком. Саймон поворошил дрова в камине, в трубу полетел рой искр. Откинувшись в кресле, он спросил себя, поступил бы он иначе, если бы представилась такая возможность. Нет. Ничего. Абсолютно ничего. Он никогда не смог бы довольствоваться жизнью на Юге, с его обветшавшими грезами о славе и благородстве. Он был слишком сильным и очень ко многому стремился. Но, несмотря на все усилия изменить себя, он вынужден был признать, что в душе остается южанином. Объяви банкротом янки, тот отряхнет с себя позор неудачника и начнет все сначала. Саймон никогда не был янки и никогда не станет им. Он пришел сюда чужаком и остался им, Роза и эти восточные банкиры дали это ясно понять. От них он больше никогда не получит шанса.

– Отец!..

Саймон вздрогнул от неожиданности: в дверях стоял его семилетний сын – босиком, в пижаме с ковбоями и индейцами. Он выглядел очень хрупким; волосы спутались ото сна, он тер глаза кулачками. Глаза у него огромные и темные. Саймон поманил его пальцем, и Стивен бросился к нему, обвил руками шею.

Горькое сожаление пронзило сердце Саймона. Как и большинство мужчин, он никогда не был захвачен целиком любовью к собственному ребенку. Он вспомнил, как держал Стивена в руках в первый раз: крохотное, извивающееся, краснолицее существо, орущее во всю глотку. Этот крик и запах были так отвратительны, что Саймон тут же отдал сына обратно на руки кормилице.

Саймон уверял себя, что это произошло не потому, что он не любил сына. Он любил его по-своему – безмолвно, на расстоянии – и работал ради него. Наследство, оставленное его собственным отцом, было слишком ветхим, изъеденным червями, чтобы на нем можно было что-либо построить. Саймон поклялся, что создаст для Стивена что-то такое, что он с гордостью сможет продолжить.

Годами Саймон ждал, пока Стивен подрастет и он сможет объяснить ему это и многое другое. А теперь, когда это время уже почти настало, у него не было больше ничего, кроме грез. Он не мог даже сказать сыну, как страшно сожалеет об этом…

Стивен Толбот не мог знать о душевных муках, которые испытывает отец. Всегда, сколько себя помнил, Стивен испытывал к отцу горячую любовь. В его глазах Саймон был великаном, заполнявшим собой всю комнату, в которую входил. Все склонялись перед ним, он был подобен королю, раздающему награды и назначающему наказания. Любимым развлечением Стивена было пробраться в кабинет отца и сидеть там, с наслаждением вдыхая запахи табака, кожи, портвейна, благоговейно впитывая в себя все, что было связано с отцом, и мечтая, что когда-нибудь этот особый мир станет и его миром.

Но постепенно, пока он подрастал, реальность начала разрушать его фантазии. Даже в таком огромном доме, как Толбот-хауз, до него доносились голоса. Стивен превратился в настоящего шпиона, отыскивая укромные места, откуда подглядывал за ссорами родителей. Он не мог понять, почему мать спорит с отцом, ибо мысль, что отец может быть не прав, даже не приходила ему в голову. Слушая эти перебранки, он все время хотел броситься на защиту отца. Но смелости никогда не хватало, и мальчик прятал свою любовь все глубже и глубже после каждой ссоры. Пока в нем не родилась ненависть к матери.