В тени родных деревьев - Георгий Николаевич Леонидзе

помощью скоро наденешь ее на себя! Братьям твоим не довелось ее носить — рано их взяла у меня смерть! Даст бог, ты будешь счастливей. Ведь ты не без роду-племени — есть еще в живых люди из славного дома Ласуридзе! Не можем мы забывать о нашей старинной славе. Что за род без славы, без чести?» — А Шалия тем временем внимательно рассматривал саблю.

— Знаешь, что это за сабля? — спрашивала его мать. — Не простая, шахская — твой прапрадед Джардан сорвал ее с самого шаха в сражении! Все войско на нее дивилось, а Ираклий твоего предка в лоб поцеловал. Ведь Ираклий никогда не брал с собой саблю в битву — сабля сама в бою к нему прилетала!

Ласуридзе давно уже обеднели и жили в скудости, но в стойле у них всегда стояла хорошая, породистая лошадь, хотя в хлеву не было ни быка, ни буйвола. Сам Шалия усердно ухаживал за своим холеным «Ветроногим».

Подошел наконец и долгожданный день его совершеннолетия. В этот день коня должны были оседлать с обрядовой песней. Потом Шалия, с саблей на боку, выедет на нем за деревню и проскачет по полю, от одного края до другого. С этого дня он мужчина, совершеннолетний. И, конечно, все сельские красавицы соберутся, чтобы полюбоваться всадником, быть свидетельницами его торжества. А потом Чахтаура устроит пир, чтобы отпраздновать радостное событие. Отныне она уже не в долгу перед сыном, расплатилась с ним…

III

Но вышло все иначе. Как раз за неделю до торжественного дня Шалия, возвращаясь из леса с пуком срезанных тростниковых стеблей под мышкой, наткнулся перед домом на сотского, и тот передал ему «солдатский билет» — повестку о призыве. Шалия обрадовался — точно его приглашали на веселое празднество! Взяли его в войска. Уехал он, даже не успев отведать сладкого сока земли отцов. Дедовскую саблю он захватил с собой… Определили его в кавалерию. Первое время он слал домой бодрые, полные надежды письма. Писал, что стоит у него в ушах рокот иорской волны, что мечтает увидеть снова окруженное горами родное село, просил хорошенько ухаживать за лошадью! А порой жаловался в письмах — что кровавая гроза разразилась над миром и что земля содрогается от ужаса. Наконец написал, что во сне сломалась у него сабля, чтоб не ждали его, не вернуться ему больше домой. Пусть хоть имя, хоть слава о нем останется! А потом письма и вовсе перестали приходить, и мы узнали, что Шалия пал смертью храбрых в жестокой битве где-то под Варшавой.

О нем сложили песню. Пели ее под задумчивый рокот чонгури. В песне говорилось, что сразился Шалия со смертью на саблях. Девятерых всадников зарубил в стычке, а десятый всадил ему штык в спину — так и умер Шалия в седле, с окровавленным обломком шашки в руке, ни разу не простонав!

Завершалась песня словами:

Голову сложил со славой

Ты на зависть тем, кто живы!

От Чахтауры первое время скрывали гибель сына — хотя Ферана, полумертвая от горя, плачем своим могла разжалобить само равнодушное небо. Но девушка говорила матери, что видела дурной сон и плачет, предчувствуя беду, — а Чахтаура успокаивала ее, даже корила: «Что ты сна испугалась, пустого виденья? Страшен сон, да милостив бог! Не бойся беды — не про нас она!»

Подступила зима, продали «Ветроногого» коня — трудно стало его кормить, да и смотреть на него не было сил… Оставили себе только жеребенка. «Ветроногого» купил пузатый торгаш Котоша. Стоило ему показаться на деревенской улице верхом на коне Шалии, как Ферана вскрикивала, разражалась громким плачем и осыпала торговца проклятиями:

— Безбожник! Что ты нам душу растравляешь? Не можешь другой дорогой проехать?

— Опять приходил тот, беспощадный? — спрашивала каждый день Чахтаура.

Эх, пути-дороги дальние!

Сына в бой послать — не свидеться…

— Кто знает, где разжался орлиный коготь, где обронил кость Шалии обглоданную! На какой верхушке древесной она застряла?.. — пробормочут, бывало, соседи и махнут рукой.

Наконец вызвали Чахтауру, кое-как убедили, уверили в гибели сына, втолковали ей, что не вернется Шалия домой…

Ни словечка не проронила она… Молча воротилась домой — сердце в ней словно оборвалось, вся помертвела, в лице ни кровинки.

— Солнце почернело! Сгорело наше счастье — остался один пепел! Разразился гром, рухнула наша крепость! Пресекся наш род, исчезло наше имя… Горе дому без мужчины! — бормотала на пороге своего дома уничтоженная, полубесчувственная Чахтаура.

— Господи! На, сорви с меня и этот старый, пожелтелый лечаки! Больше у меня ничего не осталось — отними уж и последнее! — сжигаемая нестерпимой болью, взывала порой, воздев руки, несчастная мать, обрывала на себе кисейный убор, колотилась бессильно головой о дверную притолоку…

— Броситься бы в погоню за смертью, настигнуть ее, жестокую! Да по силам ли мне, старой, одинокой? Ах, крылатый ветер, пути твои ветровые!

Целыми днями сидела она безмолвно, точно онемев: уже была как бы не в этом мире, ничего о нем не хотела знать. Могила Шалии зияла у нее в душе. Одному только удивлялась — как смогла смерть одолеть ее сына? Или как Шалия не сумел скрыться от нее?

— Да нет, не стал бы он скрываться, не удостоил бы! — отвечала она самой себе.

Даже от смерти не ждала утешенья безутешная Чахтаура.

Лишь иногда, среди ночи, взывала, стеная, к почерневшей старинной иконе:

— Матерь божья, солнце правды! Это и есть твоя правда?

IV

Долго после того не встречал я родительницы Шалии, Чахтауры, — избегал ее, не хотел докучать своей жалостью… Да к тому же я ведь учился в городе, и раз только, приехав в деревню на побывку во время пасхальных каникул, заметил ее издали в день «чествования доблестных». А после того я больше ее не видел — она вскоре умерла, ослепнув перед смертью: горе застлало ей глаза черной пеленой…

В старину у нас в деревне был замечательный обычай «чествования доблестных», поминания с почетом покойников, чем-либо прославивших себя.

Весной, вскоре после пасхи, на Радуницу, все село выходило на кладбище — с хлебом и вином, с убоиной и всякой иной снедью, с плачем, слезами и хвалебными речами. Выходило и чествовало, поминало добром ушедших — не всех, а тех, кто оставили после себя добрую славу, громкое имя. А заодно и возглашало здравицу живым героям…

Немало защитников родины взрастило наше село как в старину, так и в наше время. Одни погибли смертью славных «на туретчине», другие — в японской кампании, третьи — в первой мировой войне,