Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

каждая завязана красной ленточкой с синей бусинкой. Ее лучшая подруга во всем доме, и в школе, и во всем мире. Пока ей не пришлось переехать в Штаты, а потом в Бейкерсфилд и проходить обеззараживание, избавляться от всего: от бактерий и вирусов, и грибков, от тараканов, радиации и дождя, от красных ленточек и синих бусинок и ясных глаз. «Да я буду смотреть за тебя, слепышка, — говорила Савиора, когда Эстер не помогла первая операция. — Я буду твоими глазами, ладно? А ты станешь моей головой, особенно по арифметике».

Странно, что спустя десять лет ей так ясно помнились эти слова. В ушах стоял голос Савиоры: как она выпевает слово «арифметика», так, что слово становится иностранным, непонятным, восхитительно-загадочным, синим и красным…

— А-риф-ме-е-тика, — пробормотала Эстер про себя, проходя коридором, но у нее так не получалось.

Ладно, допустим, что эта «обгорелая» женщина — негритянка. Но это не объясняет, как она попала в коридор С-2, или в Общую, или на площадь во Флориде, где девочка по имени Уна Чен и ее младший братишка видели ее прошлым вечером сразу после выключения солнца.

«Срань какая, — думала Эстер Розе, проходя общей ячейкой, сливавшейся для нее в зелено-голубой фон. — Если бы я только могла видеть. Да что толку? Эта женщина может проходить передо мной прямо сейчас, а я и не обращу внимания, решу, что так и надо. Да откуда у нас взяться «зайцам»? На втором году жизни в космосе! Где она все это время сидела?» И не было никакой аварии. Просто дети играют в кошмарики, пугают друг друга и пугаются сами. Пугаются старых документальных фильмов, черных физиономий, оскаленных от голода, когда все лица в их мирке белые, мягкие, жирные.

«Сон разума рождает чудовищ», — прошептала Эстер вслух. Она изучила весь файл «Шедевры западного искусства» в библиотеке, потому что, хотя мир и даже ОСПУЗ были ей недоступны, картинки она видеть могла, если наклонялась к ним достаточно близко. Гравюры были удобнее всего, они не превращались в путаницу цветных пятен, когда она увеличивала изображение, а оставались осмысленными — четкие черные линии, тени и блики, складывавшие картину. Гойя, вот кто это был. Летучие мыши вылетают из головы спящего на полном книг столе, и надпись внизу: «Сон разума рождает чудовищ» — по-английски, на единственном языке, который она знает в жизни. Тараканы, дождь, испанский — все смыто. Конечно, испанский язык хранился в памяти ЭМ. Как и все остальное. Если хочешь, можно его выучить. Но к чему, если тот же ЭМ может переводить с испанского на английский быстрее, чем человек читает или думает? К чему знать язык, на котором никто, кроме тебя, никогда не заговорит?

Эстер собиралась, придя домой, сказать матери, что переселяется в общежитие для несемейных на Боулдер-Дам. Сегодня и скажет. Как только домой придет. Пора ей убираться. Хуже, чем дома, даже в общежитии не будет. Это невероятное семейство — папа, мама, братишка и сестренка — точно из прошлого века вылезли! Матка внутри матки! А вот и «маточная розочка», героиня космоса, топает домой по пластмассовой траве… Эстер все же дошла до дому, распахнула дверь, обнаружила мать за компьютером в кухне и, сделав героическое усилие, выдавила:

— Шошана, я хочу переехать в несемейку. Мне кажется, так всем будет лучше. Как думаешь, Изя взовьется?

Молчание тянулось долго. Эстер подошла поближе и только тут заметила, что мать плачет.

— О, — пробормотала она, — о… я не знала…

— Ничего, милая. Это не из-за тебя. Это Эдди…

Сводный брат матери был единственным оставшимся у нее родственником. Они поддерживали связь через внешние каналы Сети. Нечасто, потому что Изя решительно выступал против личных контактов с оставшимися внизу, а Шошана не любила перечить мужу ни в чем. Но она проговорилась Эстер, а та свято хранила ее тайну.

— Он болен? — спросила Эстер, чувствуя себя нехорошо.

— Он умер. Очень быстро. Один из БМВ. Белла послала письмо.

Шошана говорила медленно и очень обыденно. Эстер постояла немного, переминаясь с ноги на ногу, потом подошла и робко коснулась плеча матери. Шошана обернулась, крепко прижала дочь к груди и разрыдалась, бормоча:

— Ох, Эстер, он был такой добрый, такой добрый, такой добрый! Мы всегда держались вместе, всех этих мачех, и подружек, и кошмары, которые мы пережили, я вынесла только благодаря Эдди, он мне помогал, он был моей семьей, Эстер. Он был моей семьей!

Может, это слово и впрямь что-то значило.

Наконец мать немного успокоилась.

— Не хочешь говорить отцу? — спросила Эстер, заваривая чай на двоих.

Шошана покачала головой:

— Мне теперь уже все равно, знает ли он о наших с Эдди разговорах. Но Белла просто послала письмо по Сети. Мы не разговаривали.

Эстер подала ей кружку; мать отпила глоток и вздохнула.

— А ты хочешь переехать в общежитие, — проговорила она.

Эстер молча кивнула, чувствуя себя виноватой в том, что бросает мать.

— Наверное. Не знаю.

— Думаю, это хорошая мысль. Во всяком случае, попытаться стоит.

— Правда?.. А он, ну, понимаешь, он не…

— Да, — подтвердила Шошана. — Ну и что?

— Я правда хочу уйти.

— Так иди.

— А он не должен одобрить заявку?

— Нет. Тебе уже шестнадцать. Ты совершеннолетняя. Так гласит Кодекс Общества.

— Я не чувствую себя совершенной.

— Ничего. Ты справишься.

— Просто когда он впадает в раж, знаешь, словно он должен все контролировать, а то все пойдет вразнос — я сама вразнос иду.

— Знаю. Но он переживет. Даже гордиться будет, что ты так рано начала самостоятельную жизнь. Только пусть покипит и сбросит пар.

Изя их удивил. Он не стал кипеть и взрываться. Требование Эстер он встретил спокойно.

— Конечно. После пересадки глаз.

— После?..

— Ты же не собираешься начинать взрослую жизнь с инвалидностью, от которой можешь избавиться. Это просто глупо, Эстер. Ты хочешь независимости — значит, тебе нужно здоровое тело. Обрети зрение — и лети. Ты думаешь, я стану тебя удерживать? Дочка, да я мечтаю отправить тебя в свободный полет!

— Но…

Изя молчал.

— А она готова? — поинтересовалась Шошана. — Или врачи придумали что-нибудь новенькое?

— Тридцать дней иммуносупрессивной подготовки — и можно пересаживать оба глаза. Я вчера поговорил с Диком после заседания Совета по здоровью. Завтра можно будет пойти и выбрать пару.

— Выбирать глаза? — переспросил Ноах. — Жутики какие!

— А что… а что, если я не захочу? — спросила Эстер.

— Не захочешь? Не захочешь видеть?

Эстер отвела взгляд. Шошана молчала.

— Тогда ты подчинишься страху. Это естественно, но недостойно тебя. И ты всего лишь отнимешь у себя самой несколько недель или