Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

о будущем детей-безотцовщины и горечь от безысходного вдовьего одиночества. На плечи ложится столько всего, что выстоять, выдержать было бы невозможно, если бы люди не умели радоваться, пусть эти радости такие вот простые и короткие… Без них человеческая душа, как земля без влаги, иссохнет, испепелится…

Его молчание, затягиваясь, стало, видимо, беспокоить Манзырева.

– Беседу с народом будете проводить или как? – спросил он.

– Нет, я приехал не за этим.

– Сказывали, на учебу отбываете…

– Да.

– И надолго?

– Надолго… – Ему было досадно, что Манзырев помешал довести до конца мысль, чем-то важную и для него самого.

А Манзырев одобрительно кивнул, глаза его повеселели. Сорвал травинку, поковырял в зубах, сказал:

– Учеба – это хорошо. А вот нам без вас будет худо.

Чувствовалось, сказал это из вежливости, думал же явно о чем-то другом.

– А почему без меня будет худо? – строго и серьезно спросил он.

– Ну как же! – Манзырев пожал плечами: все, мол, яснее ясного.

– Привыкли мы к вам, – сказал Евсей Иванов. – Старые сапоги на новые и то менять не охота: либо жмут, либо трут.

Скрыв усмешку, Яковлев внимательно посмотрел на Евсея. Молод. Из тех, кого в армию призвали в самом конце войны, на фронт многие из них так и не попали. Лицо у Евсея смуглое, скуластое, на узкие черные глаза наползает жесткая челка – простоват с виду Евсей, а вот, поди же ты, высказался – понимай как знаешь.

– И все-таки, Михаил Семенович, я хотел бы знать, почему будет худо…

Его настойчивость слегка смутила Манзырева.

– Вы часто у нас бывали… – он почесал затылок. – Указываете – все ясно-понятно. Делай, как велено, – промашки не будет.

Подумалось: хитрит. А может быть, и нет. Теряя вдруг интерес к этому разговору, попросил:

– Евсей Нестерович, позовите, пожалуйста, Христину.

Евсей поднялся и ушел. А у Манзырева напряглись мускулы лица. Он торопливо застегнул рубаху на все пуговицы, принялся рвать травинки и наматывать на палец. Не поднимая головы, он сбивчиво проговорил:

– Может, слухи какие дошли?.. Или еще что?

– Какие слухи?

– Народ у нас любит болтать… Всякого напридумывают!

Ему неприятно было видеть напряженное лицо и ускользающий взгляд Манзырева. Он поднялся и пошел навстречу Христине.

Она шла, придерживая на плече грабли. На кончике носа поблескивала росинка пота, голову прикрывала низко повязанная косынка.

– Звал? – издали спросила она.

– Поговорить надо…

– О чем? – Она сняла с плеча грабли, оперлась на них, слегка подавшись вперед.

Он огляделся. Бабы перестали петь, работали молча, заворачивая головы в их сторону.

– Пройдемся немного… – он легонько тронул ее руку выше локтя.

Пошли по краю луга. Христя опять положила грабли на плечо, глянула на него светлыми своими глазами, неловко как-то улыбнулась:

– Не надо было тебе сюда приезжать.

– Дело в том, что я еду на учебу. Долго не увидимся.

– Все равно…

– Но почему? – Он остановился, повернулся, чтобы видеть ее лицо.

– Ты же умный человек, Митя. Мне ли, глупой бабе, втолковывать…

– Все-таки послушай… Теперь я твердо знаю: виноват перед тобой. Слушал сейчас, как вы поете. Подумал: человек должен получать радость и должен делиться ею с другими. У нас с тобой были разные радости. У каждого своя. Я не умел ни приобщить тебя к своим, ни понять твоих. Пожалуй, и не пробовал…

– Нет, ты старался… Учил меня. – Носком брезентовой тапочки Христя приглаживала траву, на ноге, чуть ниже колена, темнела продолговатая засохшая ссадина.

Ему вдруг стало больно, душа разом съежилась.

– Неправда, Христя, – глухо сказал он. – Неправда… Это было другое. Мне казалось, что ты должна, обязана стать такой, какой я хочу…

– Ты же добра желал.

– Добра, – согласился он. – Однако, если вдуматься, больше половины зла на земле делается из самых добрых побуждений.

– Ты когда уезжаешь? – спросила она.

И он понял, что ей не хочется продолжать этот разговор.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я приехал к тебе не просто так?

Она кивнула: понимаю.

– Не надо было тебе приезжать.

– Ты же говорила, что поживешь тут, а потом…

– Я просто так сказала. Пожалела. Теперь вижу: не надо было так говорить. Не сердись, Митя. Если горшок лопнул, его уже не склеишь. Пойду я… – Она сделала несколько шагов, обернулась: – Я тебе от души желаю всего самого доброго.

Ему хотелось догнать ее, схватить за руки и силой утянуть за собой, но он даже не пошевелился, стоял, покусывая губы, а в висках колотилось: «Все, это все».

XXIV

– Сайн байна! – по-бурятски поздоровался Баирка, вкатывая велосипед во двор.

Панкратка отесывал жердину. Он распрямился, смахнул со лба потемневшие от пота волосы.

– Мэндэ, Баирка!

– Чем занимаешься? – по-бурятски же спросил его Баирка.

Ответил Панкратка по-русски:

– Заборы подлаживаю.

– Так не пойдет! – сказал Баирка. – По-русски будешь отвечать – говорить не научишься.

– Не до того мне сейчас. Работы – конем не провернешь. А времени осталось мало.

– Все-таки в город едешь?

– Ну. В техникум. На механика выучусь.

– Андрюха в район поедет. Кончит десятилетку, потом – в институт.

– Мне это не подходит. Долго. – Панкратка достал из кармана брусок, поплевал на него, принялся править лезвие топора. – А ты куда?

– Еще не знаю. К отцу вот еду. Говорить буду. – На душе у Баирки разом стало смутно, и он перевел разговор на другое: – Кто такой хороший топор дал?

– Мой. Отцовский еще. Валялся. Иззубрили его, заржавел, топорище раскололось. А дядя Ефим взял и наладил. Теперь – золото, не топор.

– Дай попробую…

Топор, верно, был что надо! Гладкое, с костяным блеском березовое топорище изгибалось лебединой шеей, ровные скосы острия отливали синеватым зеркальным блеском. Он легко, без особых усилий впивался в древесину и отваливал желтоватую, пахнущую смолой щепу. Работал Баирка старательно, но затесина все равно получалась не такой ровной и гладкой, как у Панки. Он сноровистый, Панка. За что ни возьмется, все у него выходит лучше, чем у других. Андрюха, бывает, даже сердится… Андрюха, он такой, во всем старается первым быть… Может, так и надо. Ему, Баирке, почему-то все равно, каким быть. И лень за другими тянуться.

– Не порчу жердину?

Панкратка стрельнул прижмуренным глазом по затесу:

– Сойдет…

Сойти-то, может, и не сойдет, только Панка этого все равно не скажет, если надо, сам потом все исправит. Умеет работать Панка. Рукава его рубашки закатаны выше локтей, руки в темных пятнах и полосах смолы. Широкой ножовкой он обрезает уже отесанные жерди и одну по одной вкладывает в пазы выправленных столбов. Поглядеть – не торопится. А забор растет на глазах. Вот он положил последнюю жердь, отступил от забора, окинул его взглядом, спросил:

– Ну как?