Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– А я сам видел: с неба четушки сыпались.

– Не ври, там на это запрет. Там ее не выпускают.

– Сейчас выпускают. Грому не было – почему? Илья-пророк похмелиться собрался. Нагрузил колесницу этим добром, а она опрокинулась. И все на нас…

Шутили, чокались, ласково поглядывали друг на друга – хорошо-то как!

Солнце скатилось за горы, и свежий сумрак нехотя поплыл над омытой землей. Панкратка с дедом тоже бродили по разливу, собирали бутылки. Да что соберешь! Дед охал, горестно спрашивал:

– Зачем я ее в погреб-то спустил? И в амбаре бы не прокисла, не капуста.

Панкратке было жалко деда, но шариться в мокрой траве надоело.

– Пойдем, дедушка, домой.

– Да как же мы пойдем-то? Все тут остается. А люди-то, люди-то какие…

Мужики разожгли огонь. Отблески пламени ложились на лужи, подсвечивали верхушки мокрой травы. И тянул, звал к себе этот огонь. Дедушка, прислушиваясь к веселым голосам мужиков, ругаясь, придвигался все ближе и ближе. Наконец он решительно двинулся к огню, втиснулся в круг, глянул на кучу пустых бутылок, зло двинул их ногой.

– Добрались до дармового, некультурные обормоты!

– Да ты что?! Думаешь, тебе не досталось? Зря. Запаслись – до полуночи хватит. И никого не обделим. Садись.

– Моим кровным да меня же подчевать!..

– Смотрите, хозяин сыскался! А говорили – Илья-пророк…

Все засмеялись. Панкратка подергал деда за рубаху, но тот даже не обернулся.

– Дикари! Всем же известно, сколько я этой заразы купил…

– Да уж знаем… Запрятал – никому капли не перепало.

– Если бы запрятал! В погреб же спустил, проклятущую! – с тоской выкрикнул дед.

Не сразу, но мужики все-таки сообразили, что к чему. Кто-то хохотнул. Кто-то посочувствовал:

– Горюшко-то какое!..

Кто-то с чувством произнес:

– Раз такое дело – за здоровье Степана Терентьевича. Сто лет жизни тебе, Терентьич, благодетель наш сегодняшний!

В руки деду сунули какую-то чеплашку, потянулись чокаться кружками и стаканами, толкали в бока, обнимали – ну как тут не выпить? Дед оглянулся, словно прося прощения у Панкратки, и, громко крякнув, выпил. Его усадили на доску, дали огурец.

– Ну что, старый черт, говорил же я тебе, говорил… – Ефим насмешливо посмотрел на деда, позвал Панкратку. – Садись рядом. – Наклонился к уху, признался: – Поднабрался я, брат. Не осуждай. И мужиков не осуждай. Имеют право.

– Как домой-то пойдешь?

– Доберусь… Ты пособишь.

– Тогда вставай, двинемся.

– Не торопи, Панка. Еще чуточку принять надо. – В руках у него был полный стакан водки – отпил половину, пожевал перо луковицы, морщась, потер кулаком грудь. – Горит – спасу нет.

– Изжога?

– Навроде изжоги. Но не она, Панка… Ты в Бога веришь?

– Нельзя мне: в школе учусь.

– И я, брат, не верю. А надо бы… Надежду бы имел, что там, – ткнул пальцем вверх, – еще одна жизня будет. Эта-то не задалась. Война нас изломала, изжевала и выплюнула. Мне бы бревна ворочать, а я шильцем ковыряю, мне бы ходить, чтобы земля под ногами гудела, а я таскаюсь, как пес с перебитым задом. Один я такой? Как бы не так! Вот ты… Еще и жить не начал, а жизнь тебя уже обворовала… – замолчал, потер ладонью лоб. – Сбился что-то… Черт ее бей, выпью еще!

– Хватит, дядя Ефим!

– Ничего… Домой я успею. Дом, брат, это не четыре стены и крыша. Это совсем другое. – Взял бутылку, наполнил стакан до краев, залпом выпил, фукнул, выдыхая из себя воздух. – Зла во мне, замечаю, многовато стало. А правильно это? Скажи мне – правильно?

– Откуда же мне знать, дядя Ефим?..

– Это конечно. Ты глянь на небо…

Небо еще не стало ночным, синева не уплотнилась до черноты, но звезды уже лучили чистый и ломкий свет. Искры от костра, взлетая в небо, тоже казались звездами.

– Что там видишь?

– Звезды…

– Правильно. Но суть не в том, что – звезды. Иной раз гляжу я на небо или на горы или Бормотуху слушаю… И начинаю вдруг всем нутром постигать, как время течет и что я есть на этой земле. А что есть я, человек? А есть я, Панка, малая травинка. Обидно? То-то и оно-то, что нет. Трава – наиглавное украшение земли. Но не всякая… Есть – корнями к другим присасывается. Есть – яд в себе накапливает, прикоснулся – опалила. Вот в чем гвоздь, Панка…

Кто-то из мужиков, видимо, кинул удачную шутку, все дружно захохотали. Ефим пожевал толстые губы, изугрюмился, подтянул костыли, поднялся:

– Идем, брат…

Панкратка позвал деда. Тот досадливо отмахнулся:

– Ступай. Досказать надо. Умственность, мужики, бывает разная. Кошке, к примеру, чтобы до крынки добраться и сметану вылакать, тоже ум нужен. Но эта умственность низкая. Высокая умственность у пчелы. И вот почему…

Морщинки на лице деда разгладились, глаза сияли. Он бойко вертел головой во все стороны и постукивал кружкой по ящику, призывая к вниманию. Забыл дед про урон, и теперь, коли речь зашла о пчелах, пока всех не уморит, никакой силой его отсюда не выковырнешь. Отошли от огня немного – тьма-тьмущая, вытяни руку – пальцев не разглядишь. Огни Мангиртуя казались далекими-далекими… Под ногами чавкала грязь и хлюпала вода. Панкратка поддерживал Ефима за руку. Но что его поддержка! Костыль оскользнулся, и Ефим шмякнулся в лужу. Потянул его, но не только поднять, оторвать от земли не смог его грузное тело.

– Я сам… – бормотал Ефим, хлюпая в воде, – сам…

Кое-как поднялся, постоял, сопя и отплевываясь. Пошли дальше. Он тяжелел на глазах, его все сильнее мотало из стороны в сторону. Но уже началась улица. Во многих окнах горел свет, он падал на дорогу, и его хватало, чтобы разглядеть рытвины и канавы. Добрались до лавочки у чьих-то ворот. Ефим плюхнулся на нее.

– Ша, дальше не пойду…

– Почему не пойдешь-то? Дом – рукой подать.

– Не пойду, и все. Лягу спать тут.

Во дворе послышались шаги, приоткрылась калитка. В ее проеме смутным пятном обозначилось лицо, и голос Христи спросил:

– Кто тут бормочет?

– Да мы это! – обрадовался Панкратка, сбавил голос: – Помоги довести до дому дядю Ефима.

– А что с ним? – Она шагнула к скамейке, наклонилась: – Фу-ты ну-ты! Нализался-таки! Эй, голова два уха, подымайся. Панка, пихай ему костыль с той стороны. Да вставай же ты, сутунок!

Ефим оттолкнул ее:

– Откачнись! Не прикасайся погаными руками.

– Господи, радости-то сколько к тебе прикасаться! Одно дыхание чего стоит – переночуешь дома и все тараканы окочурятся. Вставай!

– Встану. А ты все равно откачнись.

– Ладно, затолкаю тебя в твою избу и откачнусь… А то протянешь ноги на моей скамейке…

Ефим встал и пошел. Христя и Панкратка шагали следом. Доплелись до дома. Панкратка