Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

технику Новых Экспрессионистов. К пространственному пониманию пришельцев еще надо было приспособиться, но именно приспособившись, я смог осознать определенный характер созидания. Я усердно работал над этим лабиринтом, планировал всю ночь, снова и снова представляя себе петли и интервалы, ложные ходы и остановки, беспорядочный, незнакомый, и все-таки прекрасный ход Истинного Маршрута. На следующий день, когда меня поместили в длинный лабиринт и пришелец начал вести наблюдения, я представил Восьмой Малуви во всей полноте.

Представление не было безупречным. Я нервничал и смог вообразить пространственно-временные параметры всего лишь приблизительно. Но Восьмой Малувийский остается прекрасным даже при грубом представлении в самом ужасном лабиринте. Развитие в девятом переходе, где повторяющаяся тема (облака) так удивительно переходит в старинную, постепенно ускоряющуюся основную тему — невыразимо прекрасно. Однажды я видел, как Восьмой Малуви исполнял один весьма почтенный старец, такой старый и с такими негнущимися суставами, что мог только навести на мысль о движении, намекнуть, попытаться изобразить жест, лишь неясно отразить тему — и все наблюдавшие это были очень и очень растроганы. Нет более величественного выражения нашей сути, всего нашего существования. Когда я исполнял Восьмой, сила движений унесла меня куда-то вдаль, и я даже забыл, что нахожусь в плену, что за мной наблюдают глаза пришельца. Я преодолел все препятствия лабиринта и собственную слабость и танцевал Восьмой Малуви так, как никогда еще не танцевал.

Когда я наконец остановился, пришелец поднял меня и посадил в первый лабиринт — самый короткий, лабиринт для маленьких детей, которые еще не научились говорить.

Намеренно ли пришелец унижал меня? Теперь, когда все это уже в прошлом, я понимаю, что невозможно узнать правду. Но все же очень трудно приписать поведение пришельца его невежеству.

В конце концов, он не слепой. У него есть глаза, хорошо различимые глаза, довольно похожие на наши. То есть видеть пришелец должен практически так же, как мы. У него есть рот, четыре ноги, он может двигаться на двух ногах, может хватать руками и прочее. Несмотря на то что пришелец — гигант и выглядит очень странно, думаю, что с физической точки зрения он отличается от нас меньше, чем рыбы. Но ведь рыбы собираются в стаи и танцуют, и пусть своим собственным глупым образом, но вступают в контакт.

Пришелец ни разу не попытался поговорить со мной. Он целыми днями находился рядом, наблюдал, трогал меня, брал в руки — и хотя все его движения были сознательными, целью их не являлся контакт. Очевидно, пришелец — существо одинокое, абсолютно погруженное в себя.

Объяснить его жестокость очень трудно.

С самого начала я заметил, что время от времени он двигает своим странным горизонтальным ртом, производя серию мелких, без конца повторяющихся движений, словно что-то жует. Сначала я подумал, что пришелец насмехается надо мной, но потом решил, что он пытается побудить меня есть предлагаемый неудобоваримый корм, и тогда я задался вопросом — может, он вступает в контакт при помощи движений губ? Но такой язык слишком ограничен и неловок для создания, имеющего руки, ноги, конечности, гибкий позвоночный хребет и все прочее; хотя, возможно, существо, с которым имею дело я, — больно или имеет какой-то физический изъян. Я изучил движения его губ и долго пытался повторить их. Существо не ответило. Какое-то время поглазело на меня и удалилось.

Фактически я получил лишь один очевидный ответ на ничтожно низком уровне межличностной эстетики. Пришелец ежедневно изводил меня нажиманием кнопок. Первые несколько дней я стойко и довольно терпеливо сносил эти нелепые процедуры. Если я нажимал одну кнопку — появлялось отвратительное ощущение в ногах, если нажимал вторую — выкатывался шарик высушенной пищи, третью — я не получал вообще ничего. Очевидно, чтобы продемонстрировать свою разумность, мне надо было нажать третью кнопку. Но тут выяснилось, что такое проявление разумности раздражает моего мучителя, поскольку на второй день он удалил нейтральную кнопку. Я даже не мог себе представить, чего он пытался этим достичь, и что доказать кроме факта, что я пленник и по размерам гораздо меньше, чем он. Когда я пытался отойти от кнопок, пришелец физически принуждал меня вернуться. И я должен был сидеть и нажимать на кнопки, получая в результате издевательства. Намеренная жестокость ситуации, невыносимая тяжесть и плотность воздуха, чувство, что постоянно наблюдающее существо так никогда меня и не поймет, — все это вместе повергло меня в состояние, для которого у нас даже не существует описания. Наиболее подходящее, что я могу предложить, последняя интерлюдия к Мечте о Десяти Вратах, в которой закрываются все ложные проходы, танец сужается и снижается, пока в судорожном вихре не переходит в вертикаль. Я чувствовал что-то вроде этого, хотя и не могу точно описать свое состояние. Если мои ноги будут терзать еще хоть раз или в меня еще раз швырнут комом отвратительной испорченной пищи, я уйду в вертикаль навсегда. Я выдернул кнопки из стены (что оказалось легче, чем сорвать цветок), положил их на пол и испражнился.

Пришелец тотчас же схватил меня и возвратил в тюрьму. Он получил сообщение и дал на него ответ. Но на какое невероятно примитивное сообщение он оказался способен отреагировать! А на следующий день он снова посадил меня в комнату с кнопками — новыми кнопками, — и мне вновь пришлось выбирать для себя различные виды наказаний на забаву мучителю… До этого момента я говорил себе, что это создание пришелец, непонятный и непостижимый, возможно, разумный не в таком смысле, как мы, и так далее. Но теперь я понял, что если даже все, что я думал раньше, — правильно, существо это, несомненно, до вульгарности жестоко.

Когда вчера мучитель поместил меня в лабиринт для детей, я не мог даже пошевелиться. Я утратил всю силу речи (Эти фразы я танцую, конечно, мысленно: лучший лабиринт — это мысль, утверждает старая пословица) и молча припал ко дну своей темницы. Через некоторое время пришелец довольно осторожно достал меня снова. И в такой осторожности выразилась вся извращенность характера этого существа: никогда оно не касалось меня грубо.

Пришелец посадил меня в клетку, запер дверцу и наполнил кормушку отвратительной несъедобной пищей. Затем, глядя на меня, встал на две ноги.

Лицо пришельца очень подвижно, но если он говорит при помощи лица — я не в силах понять его, это слишком чуждый язык. А тело его всегда укрыто большим куском рогожи, словно у старой вдовы, принявшей Обет Молчания. Но я уже привык к огромным размерам своего мучителя и к его угловатым конечностям, которые, как